Князь

Этот чародей и в церковь не ходит, и не молится вовсе, а в светелке заперся и токмо с зельями колдует, варит что-то, и огни за окном его по ночам мелькают. Молись Богу, чтобы на глаза такому „святоше“ не попасться, не то враз в ужа болотного обратит и на обед себе заварит». Ну и замахал на меня руками. А я и рад токмо. Закрестился испуганно, да в сторону и убег. Вот так, княже, — закончил гордый своей находчивостью Пахом. — Держи гривну свою, вся в целости. Я и так про колдуна все в точности узнал!

— Молодец. Молодчина! — искренне похвалил дядьку Зверев. — Теперь одно нам только дело осталось: исподнее боярское с подворья выкрасть.

Уж извини, без этого в зеркало не заглянуть… — И князь Сакульский вернул серебро обратно холопу: — Я на тебя, Пахом, надеюсь.

Холоп вздохнул, маленько потоптался, махнул рукой:

— Ладно, чегось сообразим, — и ушел, забыв притворить дверь.

Андрей тоже закрыть ее не смог: по лестнице взбежал мальчишка, нахально вставил ногу в щель:

— Пришли к тебе, княже. Доискиваются.

— Пришли — значит, встретим. — Он подобрал с сундука саблю и, опоясываясь, вышел к Данилке: — Ну, показывай.

Мальчонка кивнул на усаживающегося за стол горожанина — в алой шелковой рубахе, подпоясанного кумачовым кушаком. Казалось бы — обычный ремесленник, да только многие перстни на пальцах и украшенная самоцветами гривна на шее были слишком дороги даже для новгородского мастерового. Купец Андрею сразу не понравился: остроносый, с редкой бороденкой, впалыми щеками и колючим взглядом; худой, как ангел апокалипсиса. Худые же люди, как известно, либо жадны слишком, на собственном брюхе экономят, либо больны — а любая хворь нутряная характер человеческий не улучшает.

— Здрав будь, мил человек, — опустился за стол перед гостем Зверев. — Ты, что ли, Евграф, Гвоздев сын, хозяин верфи, что на улице, к Посадской горе ведущей?

— А ты, значит, князь Андрей Сакульский, муж княгини Полины? Что же, рад знакомству. — Купец полуобернулся к закрытой пологом кухне и громко крикнул: — Эй, приказчик, вина лучшего князю, другу моему!

Вот он, нрав новгородский! Никакого уважения ни к роду чужому, ни к знатности. Все токмо на золото измеряют. Всего полста лет минуло с тех пор, как сошлись на реке Шелонь рати нищей и малолюдной, но сильной духом княжеской Москвы и богатой до изумления, обширной и многочисленной Новгородской республики.

И стало ясно, что сила не в золоте, не в крике вечевом, а в правде, и сделался Новгород всего лишь одной из московских провинций. Но не изменился нрав новгородский, осталась чванливость их к «низовским», как они всех людей, кроме горожан своих, кличут. Любой купчишка с мошной равным себя князьям московским считал, а с боярами небогатыми и вовсе свысока разговаривал.