Князь

Какие внуки? Ты сам увидишь, как рушится наша страна…

Одно было ясно: про отношения с Казанским ханством царь уже успел и подумать, и посоветоваться, и распланировать все на много десятилетий вперед. Его политика была удобна всем: боярам, что осыпались подарками, государю, совесть которого успокаивала перспектива мирной унии с татарами и отсутствие кровопролития, самих татар, что получали золото и из Москвы, и из Стамбула, да еще продолжали спокойно грабить русские земли. Плохо было только жителям порубежья — но смердов, как известно, в правительство никто не приглашал.

"

"— Проклятие! — раздраженно сплюнул князь. И это было все, что он мог сделать. Сторонников войны, «ястребов», в Москве просто не имелось. А в одиночку огромную Россию лицом на восток не повернешь. — Тридцать лет, всего тридцать лет… Когда вы поймете свою ошибку, будет уже поздно. За сегодняшние ковры и туркестанских жеребцов головами отдариваться будете. Но изменить не сможете ни-че-го.

Из Кремля ноги сами понесли его к храму Успения, где дожидалась своего часа довольная жизнью, но по-прежнему грязная и скрюченная нищенка.

На те подарки, что успели надавать ей за последнее время и Андрей, и Людмила, она могла бы уже собственный храм построить — но не купила себе даже новых лаптей. Переодевшись, он со сводней отправился на подворье Шаховских — и застал княгиню всю в слезах.

— Господи, милая моя, родная! — торопливо стряхнув рубище, кинулся к ней Андрей, обнял, прижал к себе. — Милая, да что же с тобой? Что случилось, кто тебя обидел, любимая?

— Сим… Сим… Си… Сю…

От плачущей навзрыд женщины долго не удавалось получить связного ответа, и лишь взглянув на ивовую клетку с любимицей княгини, Андрей наконец понял, что именно случилось: у Шаховской сдохла ее певчая синичка.

Если бы не так грустно — то было б даже смешно. Столь близкая, выросшая на глазах, пичуга вызывает в душе куда большее сострадание, нежели муки многих людей, умирающих, страдающих, томящихся в рабстве там, вдалеке, за верстами и лесами. Там ничего страшного — ведь их не видно. А синичка — она вот, лежит среди опилок кверху лапками.

— Далеко, далеко, — тихонько пробормотал себе под нос князь Сакульский, в голове которого начала вызревать интересная мысль.

 — Одно дело, когда только буковку в бумаге видишь. Совсем другое — коли человек живой перед тобой.

— Что ты говоришь, Андрюшенька? — в очередной раз шмыгнув носом, поинтересовалась женщина.

— Отлучиться мне нужно, любимая. Ненадолго. Недели на три.

— Зачем?

— Совесть проснулась. Жрет и жрет изнутри, зараза, и нет с нею сладу. Хочу немного для людей русских постараться. Ты уж прости.