Князь

Вот только… Вот только князь Старицкий, получается — знал. Зверев кашлянул и поменял тему:

— Это из Москвы дороги разные. А отсюда что к отцу, что в княжество — все равно через Великие Луки придется ехать. Как ни крути, крюк в полтораста верст, если не больше, получается. Хоть в мелочи, а нагадили.

— Я об чем мыслю, княже, — опять заговорил Пахом. — Больно много хлопот для мелкой подлости. Поперва следить, опосля колдовство затевать, глаза отводить. Как бы душегубства не затеяли недруга твои. В Москве оно ведь убийства тихо не сотворишь. Враз все узнают. На кого во первую руку подумают? На недруга твоего, о коем ты боярину Кошкину сказывал, государю челом бил.

А здесь, в чащобах, сгинет князь Сакульский тихо, и не заметит никто. Из первопрестольной выехал, ан никуда не добрался. А где он, что он — неведомо.

— Какой ты кровожадный, Пахом.

— Меня к тебе батюшка аккурат для того навечно и приставил, дабы я о покое и голове твоей заботился, — не принял шутки дядька. — Пропадешь — и на том, и на этом свете себе не прощу.

— Я знаю, Пахом. — Андрей снова вытянулся на полке. — Потому и верю, как себе самому.

— Ты бы, княже, в кольчуге походил, пока до усадьбы отцовской не доберемся. И саблю завсегда при себе держи. Мало ли чего…

— Ну насчет кольчуги ты, пожалуй, перегнул, — ответил Зверев. — Кого тут бояться? Баб деревенских да смердов с лопатами? Но про саблю помнить буду, убедил.

— Иной раз лопатой не хуже, чем мечом, голову снести можно."

"— Нечто я саблей против лопаты не управлюсь, Пахом? Перестань, лето на дворе. Тут не меньше четырех дней по самому зною ехать. Хочешь, чтобы я по дороге зажарился до полусмерти? Авось, так обойдется.

После бани разморенных гостей ждало горячее угощение: запеченные куриные полти, пряная уха из судака с шафраном, несколько лотков с зайцами. Хозяйка совсем расслабилась, с удовольствием прикладывалась к меду, а когда юный боярин Храмцов заснул, пристроив голову на сложенные руки, удостоила своим вниманием и скоромную пищу. Кокошник с ее головы исчез, сменившись прозрачной жемчужной понизью, куда-то делась и безрукавка. Впрочем, во время пира Зверева это только радовало — разве повеселишься спокойно, если ты пиво курятиной закусываешь, а хозяева рядом воду пьют и рыбные косточки обгладывают? Однако, когда кувшины опустели, когда Илья с Изей отнесли барчука на перину, а стряпуха начала невозмутимо убирать со стола, Лукерья Ферапонтовна поднялась, перекрестилась на икону, что была спрятана в углу за тонкой сатиновой занавесочкой, взяла с центра стола трехрожковый подсвечник:

— Холопы твои, княже, пусть на сеновале спят.

Ныне не замерзнут. А тебе я светелку чистую отвела. Пойдем, покажу.

— А может… я тоже на сеновале, боярыня? — кашлянул Зверев.