Князь

Шуба была распахнута на груди, демонстрируя отороченную бобровым мехом ферязь, так густо шитую золотой и серебряной нитью и усыпанную самоцветами, что материала, на котором все это крепилось, не было видно вовсе. Борода, густая у подбородка, книзу расползалась на седые кисточки, но доставала-таки до пояса.

— Рад видеть тебя в добром здравии, боярин Василий Ярославович. — Хозяин торжественно спустился на две ступени и остановился. — Как жив, как жена, как дети?

— Благодарствую, Юрий Панкратович, — поклонился в ответ гость. — Здоров ныне, и тебе того же желаю. И супруга не недужит, а сын мой — вот он, перед тобой стоит.

— Здрав будь, — вышла из-за спины хозяина упитанная, розовощекая женщина в высоком кокошнике, украшенном жемчугом, и со свисающими к вискам жемчужными нитями. — Вот, испей сбитеня горячего с дороги.

Женщина спустилась, поднесла боярину серебряный ковш. Тот немного отпил, вернул, и она передала ковш Андрею:

— Испей с дороги, барчук.

— Не барчук ныне, а новик, — поправил ее Лисьин. — Намедни крестоносца ливонского в поединке честном на саблю взял.

— О-о, мал да удал. — Хозяин даже спустился еще на две ступеньки. — А мне недавно сказывали, в княжество Литовское ты подался, новое имение тебе польский король обещался пожаловать.

— Ты со всех, кто врет про меня, княже, по полушке бери. Глядишь, скоро ты сам мне имение рядом со своим купить сможешь.

— Этак князь Друцкий за неделю разорится, — стукнул посохом о ступеньку хозяин. — Как вы с ним не срядились еще?

— Тяжба тянется, княже. Намедни из Москвы в Великие Луки опять грамота вернулась — о рубежах и деревнях сообщить по книгам писцовым. А почто ты вспомнил об охальнике этом?

— Здесь он ныне, кланяться приходил. Хлопоты видать, какие-то. А сын у тебя возмужал, возмужал… Как на службе царской тебе, молодец?

— Пока за спиной отцовской, княже, — поклонился Зверев. — А что, у вас там, на капонирах, пушки стоят?

— Где?

— Ну, на углах, перед стенами.

— А-а, на наряде. Тюфяки там вроде. Проку от них — одни слезы. Три раза в день пальнут, и то счастье великое. То ли дело самострелы да камнеметы. И дальше бьют, и быстрее, и точнее. Одна польза от огненной забавы этой, что жребием зараз сыпануть густо может.

— А тюфяки — это пушки? — на всякий случай уточнил Андрей.

— Коли тебе это так интересно, отрок, у Ивана Кречета поспрошай. Мастера пушкарского наряда нашего. Он ныне у амбара с зельем огненным ковыряется. Это там, за слободой немецкой.

— А слобода где?

— Аккурат за стеной отсюда, соколик, — пояснила женщина. — Да вниз по склону. Почитай, у самого озера сидят.

— Я сбегаю, отец? — повернулся к боярину новик."

"— Беги, коли интересно, — разрешил Василий Ярославович. — А мы тут с князем о своем перемолвимся.