\

Судьба распорядилась так, что мы с Соколовым встретили ее. Катеньку.

Это вышло совсем неожиданно. Причём, неожиданно с самого начала всей истории.

К нам в часть прибыл какой-то проверяющий из Москвы. Мы его особо не видели. Что он там проверял, зачем, в каком направлении, нам тоже не докладывали. Тем более, у меня, например, уже имелся печальный опыт выступления перед всякими проверяющими. В этот раз я подумал, никак не засвечусь. Поэтому даже и не интересно было. Главное, что нас опять, по заведенной армейской традиции, гоняли несколько дней, чтоб все на территории было идеально.

Включая казармы и каждый закоулок.

И тут нарисовался прапорщик Сердюк. Тот самый, у которого я в первый день получал белье. Он вроде как-то меня не взлюбил. Уж не знаю, почему. Хотя, нет. Вру. Догадываюсь в чем причина. Была у нас история.

Подходит он ко мне однажды с загадочным лицом.

— Соколов, говорят, ты стихи пишешь?

— А с чего вы взяли, что я стихи пишу? — Отвечаю вопросом на вопрос."

"Потому что уже знаю, в армии ничего просто так не спросят. Если интересуется, значит, имеется какая-то очередная тема. И не факт, что хорошая. А я уже замполиту строчить поэмы удолбался.

Он меня, конечно, из санчасти и цепких рук Ольги Валерьевны спас, но е-мое, конец то этому поэтическому марафону должен быть или как. Поэтому решил не торопиться с чистосердечными признаниями. А то еще прапор припашет.

— Ну, — говорит он, — Я знаю, ты замполиту помогаешь. А у меня, понимаешь, завтра ровно год свадьбы, хочу жене, Маше, необычный подарок сделать. Напишешь для нее стихи красивые, романтичные? Типа, от меня? Я уже открытку с гвоздиками купил.

И протягивает мне открытку. А на ней реально гвоздики отвратительного вида.

Такая открытка, которую на 1 мая дарить надо. Товарищу или коллеге.

— Ладно, — говорю, — попробую.

Хотя, вполне понятно, эти гвоздики никакими стихами не перекрыть.

— Попробуй. А я в долгу не останусь. — Сердюк даже подобрел. Сразу смотреть стал ласково.

— Вы уж лучше останьтесь в долгу, — говорю. — На всякий случай.

— Вот сразу видно, что поэт, — заявляет прапорщик . — Что-то, вроде, говоришь, а чего говоришь — ни хрена не понятно.

Короче, взял я у него открытку, вспомнил о ней только под вечер и быстренько написал какую-то чушь:

Я люблю тебя Наташа.

Бесконечно счастье наше.

Без тебя я, как без рук,

Мой надёжный, верный друг.

Только закончил, прапорщик забегает. Спросил готово ли, схватил ее, сунул в карман и убежал. В принципе, что там проверять, если он сам не в зуб ногой, ни в рифме, ни в размере, ни в литературных приемах.

На следующее утро появляется в казарме, а под глазом фингал на пол лица.

— Где этот, мляха, поэт? Где этот, сука, Маяковский?

Я сразу по его интонации понял, что-то пошло не так. Он ко мне подбежал и открытку в лицо тычет.