Коллекция бывших мужей

Мне показалось, что не ответит, но я ошиблась:

— Ты потрясающая женщина. Меня с первой минуты нашего знакомства сводит с ума твоя чувственность и особая женственность. Я балдею от твоего запаха, твоих жестов, твоих потрясающих глаз: изумруды в янтаре, — меня завораживают твои руки, пальцы и их удивительно гармоничные, плавные движения, твои великолепные волосы, твоя улыбка. И этот твой фантастический голос, от которого я с ума схожу. И это какой-то совершенно уникальный дар женственности. У меня было чувство, что ты словно обняла меня всей своей женственностью и защищаешь от цинизма и грязи, всего того, с чем мне приходится сталкиваться каждый день, что прикрываешь, что ли, от гнусности мира и даешь мне тепло и заботу. — Он посмотрел мне прямо в глаза и признался: — Мне не хотелось ни с кем делить это тепло и заботу, даже с ребенком. Мне очень была нужна эта твоя защита. — И покаялся, вздохнув: — Вот так. Вообще-то не стоило этого говорить. Но коль уж у нас пошла такая не утренняя беседа… — Он развел руками и, перестроившись совсем на иную волну, со смешочком заявил: — Ну а теперь и ревновать не к кому. Так что: «Я больше не ревную, Но я тебя хочу, И сам себя несу я, как жертву палачу!..»

— Тебе не кажется, — приняла я его ироничный тон с облегчением и подхватила, как удачную подачу, — что матерый мент, опер уголовки, цитирующий Мандельштама и Левитанского, настораживает приблизительно так же, как балерина в роли умирающего лебедя в берцах и с автоматом.

— В свое время я был вполне себе романтическим юношей, — усмехнулся Илья.

И мы оба передохнули, на мгновение понимающе переглянувшись благодарно друг другу за то, что ушли от непростых тем, и на самом деле не для утренней светлой беседы. Совсем.

— Это когда? — сильно заинтересовалась я. — В начальной школе? Подозреваю, что годам к двенадцати ты уже не был юношей и уж тем более романтиком. И потом, романтические юноши почитывают стишата о несчастной и счастливой чистой любви без примесей, а не штудируют трагического Мандельштама и подзабытого Юрия Левитанского.

— Так романтики бывают разные.

— Ладно, романтик, — усмехнулась я, поднимаясь из-за стола. — Пора в морг ехать.

— И вот так всегда, — пожаловался с наигранным вздохом Илья, — с моей нежной и тонкой душевной организацией: чуть зазеваешься, и жестко в морг.

— Поедем на твоей машине, — распорядился Илья, когда мы выходили из дома. — Моя в конторе у экспертов, потом ее отвезут на сервис и неизвестно сколько там промаринуют, а у парней сегодня другое задание.

— На моей так на моей, — не имела возражений я, и мы двинулись к гаражам.