Коричные лавки. Санатория под клепсидрой

— Проснитесь, — кричал я, — придите на помощь! Как мне одному справиться с этим половодьем, как совладать с потопом этим? Как в одиночку ответить на миллион ослепительных вопросов, которыми затопил меня Господь?

И поскольку они молчали, я гневно восклицал: — Спешите же, набирайте полные ведра обильности этой, запасайтесь впрок!

Но никто не мог мне помочь, они сами стояли беспомощные и озирались, и пятились за спины соседей.

Тогда я понял, что́ надо сделать; неистово стал вытаскивать из шкафов старые фолианты — исписанные ветхие торговые книги отца — и швырять их на пол, под столп огненный, пылая висевший в воздухе.

На меня было не напастись бумаги. Брат и мать спешили с новыми и новыми кипами старых газет и кидали их кучами на пол. А я сидел среди бумажных завалов, ослепленный светом, с очами, полными взрывов, ракет, красок, и рисовал. Рисовал в спешке, в панике, поперек, наискось, на исписанных и типографских страницах. Мои цветные карандаши в наваждении летали по колонкам неразборчивых текстов, бегали гениальными каракулями, головоломными зигзагами, неожиданно узлились анаграммами визий, ребусами сияющих откровений и снова развязывались в пустые и слепые молнии, ищущие стезю вдохновения.

О, эти рисунки светоносные, возникавшие словно из-под чужой руки, о, прозрачные краски и тени! Как часто еще и сегодня я обнаруживаю их в снах, спустя столько лет, на дне старых ящиков, яркие и свежие, словно утро, влажные еще первой росой дня: фигуры, пейзажи, лица!"

"О, эти лазури, перехватывающие дыхание горловым спазмом страха, о, эти зелени, зеленее, чем удивление, о, эти прелюдии и щебеты красок, только что почувствованные, только еще пытающиеся наречься!

Зачем с непонятной беспечностью я растранжирил их тогда в легкомысленности избытка? Я позволял соседям ворошить и грабить груды рисунков.

Их уносили пачками. В какие только дома они не попали, на каких помойках тогда не оказались! Аделя оклеила ими кухню, и кухня стала светлая и цветная, словно ночью за окнами навалило снегу.

Это было рисование, исполненное жестокости, подстереганий и нападений. Меж тем как я сидел, напряженный, точно лук, замеревший в засаде, а бумага вокруг ярко пылала на солнце — довольно было рисунку, пригвожденному карандашом, сделать малейшую попытку сбежать, и рука моя, вся в судорогах новых импульсов и рефлексов, яростно, словно кошка, кидалась на него и, уже чужая, дикая, хищная, молниеносными укусами загрызала диковинное существо, попытавшееся убежать из-под карандаша.

И лишь тогда отрывалась от бумаги, когда мертвые уже и недвижные останки разлагали в альбоме, как в гербарии, свою цветную и фантастическую анатомию.

Это была беспощадная охота, борьба не на жизнь, а насмерть.