Королевство шипов и роз

Я открыла рот, приготовившись объяснить, как вдруг Тамлин заговорил:

— Это лес, в котором ты когда-то охотилась.

Он подошел ближе, глядя на унылое пространство, состоявшее из белых, серых, коричневых и черных оттенков.

— Это не только лес. Такой была твоя жизнь.

Его слова слишком ошеломили и, чего скрывать, задели меня. Я промолчала. Тамлин отвернул следующий холст… Темнота, очертания чего-то темно-коричневого, из которого словно выдавливаются узкие ярко-красные и оранжевые полосы.

— А это — твоя хижина по вечерам.

Я хотела подойти к нему, попросить, чтобы он посмотрел на другие работы, на те, что я не стала скрывать, но не успела. Тамлин уже разглядывал третью картину. Крепкая, загорелая мужская рука на фоне сена. Пальцы сжаты в кулак, а между ними — золотисто-каштановые пряди. Мои волосы.

— Парень из твоей деревни.

Тамлин разглядывал картину и тихо рычал. Потом отошел на пару шагов и прищурился.

— С ним ты иногда предавалась близости. Единственный, кто хоть немного выделялся среди беспросветных тупиц, окружавших тебя.

Никак у Тамлина… взыграла ревность?

— Свидания с ним были единственной отдушиной.

Я не собиралась оправдываться из-за Икаса, особенно если вспомнить недавний Великий Ритуал. Я же ему ничего не сказала. Но если он вздумает ревновать меня к Икасу…

Должно быть, Тамлин догадался о моих мыслях. Он немного постоял, словно успокаиваясь, затем отвернул четвертый холст… Силуэты высоких людей. Кровь, капающая с кулаков и палок, занесенных над головами. На полу — скрюченная фигура. Лужа крови. Одна нога неестественно вывернута.

Тамлин выругался.

— Значит, ты видела, как эти мерзавцы калечили ногу твоему отцу.

— Кто-то должен был умолять их прекратить избиение, — сказала я, выталкивая из себя каждое слово.

Тамлин бросил на меня понимающий взгляд и стал отворачивать другие картины. Раны моей жизни, которые я врачевала за эти месяцы. Надо же, сколько времени успело пройти с тех пор, как Тамлин привез меня сюда! Месяцы. Неужели отец и сестры поверили, что я навсегда останусь возле так называемой умирающей родственницы?

Наконец Тамлин подошел к мольберту. Его глаза скользнули по пятнам, изображавшим рощу, затем по пятну волшебного пруда. Он одобрительно кивнул:

— Эту вещь оставь себе. А я возьму вон ту.

Он указал на пейзаж с зимним лесом.

— Там нет ничего, кроме холода и тоски, — возразила я, скрывая недовольство. — Эта картина совсем не для твоего дома.

Тамлин подошел к холсту и улыбнулся мне. Его улыбка была прекраснее любого зачарованного луга и пруда, наполненного звездным светом.

— А я все равно хочу этот пейзаж.

Меня обдало жгучим желанием снять с него маску и увидеть лицо. Будет ли оно таким, какое мне виделось во снах?

— Скажи, я могу тебе чем-то помочь? — вырвалось у меня.