Красный вервольф 3

Мы рванули в сторону каких-то развалин, чтобы уже оттуда короткими перебежками добраться до барака.

— Нога, моя нога! — вдруг заорал Вяз, катаясь по земле.

— Ах ты, захухря нечесаная! — Степан навел на него автомат, явно собираясь прикончить.

Я подскочил к нему и успел отодвинуть ствол рукой.

Бам! — вырубил предателя ударом в челюсть, прописав анестезии.

Тот обмяк и затих. Я спешно взвалил его на плечо и прохрипел:

— Пусть живет пока. Вопросы к нему есть… Слишком много совпадений — сдал он евреев, а там засада. Не верю я в такие совпадения. Все! Уходим.

Между тем, за нашими спинами битва вошла в самый апогей. К дому уже подкатила подмога и, кажется, даже, волокли пушку. Грохот стоял такой, что никто даже на взрыв нашей гранаты не обратил внимания.

Вот и спасительные бараки. Знакомый кособокий дом приветливо улыбался щербинами прогнившего крыльца.

Дверь заперта изнутри. Бляха-цекатуха!

— Давай в окно! — скомандовал я.

Степан уже отдирал фанеру от оконного проема. Рубин юркнул в образовавшуюся щель и через несколько секунд лязгнул крючок изнутри. Дверь со скрежетом распахнулась, пропуская нас внутрь.

Заскочили.

— Фух… — Степан утер лоб рукавом и привалился к стене, чуть отдышался и вместе с Мишей ушли куда-то в темноту соседнего помещения, откуда обзор поле боя лучше был.

Яшка и Рубин, словно совсем не устали от форсированного маршброска. Выглядывали в окна, нет ли хвоста. Но за нами никто не пошел. Вырвались-таки…

Ватная тишина барака моментально приглушила звуки боя снаружи. Я скинул с плеча Вяза, тот плюхнулся на пол подземелья как мешок с говном. Даже звук издал какой-то чавкающий. Тяжелый он, паскуда, все-таки. И запах еще этот… Кажется, даже если прямо сейчас забуриться в баню, и всю одежду в чан с карболкой закинуть, все равно будет помойкой вонять.

Вяз заскулил и отполз к стене, волоча раненую ногу. А может он и не был ни фига ранен, только прикинулся. Я зло сплюнул и отвернулся. Гадостно на душе было, вот что. Кончить бы его надо. Ведь получается, что этот гад меня теперь в лицо знает, оставить в живых — подложить себе бомбу-говнямбу замедленного действия. Но рука не поднималась. Одно дело — фрицев мочить, все понятно, это война, и мы враги. Но этот вот… Ну не поднимается у меня рука бить своих! Даже бросить его под пулями не смог, когда тот ногу повредил.

— Ты зачем графу евреев сдал, сучий потрох? — процедил я сквозь зубы. — Только не ной мне тут, что не знал, что с ними фрицы сделают…

— Да не сдавал я! — со слезами в голосе завыл Вязовскин. — Не сдавал, христом-богом клянусь!"

"— Ага, а я австрийский художник, на ухо туговатый, — хмыкнул я. И мне тут же захотелось его пнуть под ребра.