Шерловая искра

— Не знаю, ри, этот Соррос, конечно, с приветом, но никогда не проявлял злости. Тихий добрейший дурачок. — добавила старшая из помощниц.

— Разберёмся. — я глубоко вдохнула, медленно выдохнула, успокаивая колотящееся сердце, — Всё, девоньки, довольно рассиживаться. Кора, неси верёвку, будем вязать голубчика, пока не очнулся. Крепко ты его, однако.

— А что?.. Иначе мы бы его в жисть не забороли. — уверенно парировала девчонка.

— Однако… — я секунду поборолась с убеждением, что детям бить людей палками нехорошо, а взрослым поощрять подобные вещи ещё дурнее. Но сдалась под аргументом, что это действие было весьма своевременным и единственно убедительным, — Ладно, спасибо.

Флита — попробуй распрячь коня и освободить от кареты. Надо его спасать, пока он там совсем не увяз. А что этот бормотал? — я кивком указала на распластанное тело.

— Да ерунду какую-то. Утопить карету, утопить карету…

«Тихого добрейшего дурачка» спеленали быстро и, бросив валяться, где лежал, вместе с девочкой пошли помогать Флите. У неё дело шло медленней. И вот тут мои нервы закончились. Бедное животное… Фу-у-уф… Конь едва держался на трясущихся ногах.

Исполосованная кровавыми росчерками шкура подёргивалась крупной дрожью. Он бы, наверное, не дался в руки Флиты так легко, насмерть перепуганный ничем не обоснованной человеческой жестокостью, но… Тяжеловоз сперва тащил неподъёмную для него одного ношу по нехоженому лесу, а потом боролся со своим истязателем.

Готовый рухнуть от полной обессиленности, могучий исполин обречённо застыл в вязком месиве. А Флита, плача и что-то тихо, успокаивающе шепча, гладила породистую морду, отирая крупные градины, катившиеся из тёмных, наполненных страданием глаз животного.

— Мало я ему врезала! — громко всхлипнула Кора, подобрала кнут, чёрной змеёй извивавшийся в белом снегу, и с искажённым ненавистью лицом направилась к связанному."

"Едва успела схватить её за рукав и развернуть к себе.

— Девочка, не надо. — заглянув ей в самую душу, с нажимом сказала я, заставляя себя разжать сведённые челюсти. — Он не виноват.

— Да как же?! — совсем разревелась она, — А кто? Как же так можно с божьей тварью?!

Тут спорить было сложно. Самой с трудом получалось сдерживать ярость — жуть, как хотелось придушить гадёныша, изуродовавшего невинную животину.

Однако, карающую руку останавливала трезвая мысль не столько даже о повреждённом рассудке парня, не ведавшего, видимо, что творит, сколько очевидная, необъяснимая и очень резкая перемена в его характере. Всю жизнь вот так жил-жил, козявки не обидел, а тут раз — и в одержимого садиста превратился. Не сходится.

— Всё. — я обняла мелкую и прижала к себе, — Реветь и справедливость восстанавливать потом будем, когда своих найдём. А сейчас бегом матери помогать.