Шатун: Шаг в неизвестность. Казачий князь

Пока живут, землей пользуются. Мне только аренду платят. Что вырастили, сами продают и мне только деньги приносят. Мне этой торговлей заниматься некогда. Так же и со всем остальным. Шерсть состригли, продали, мне мою долю отдали. Птицу продали, заплатили. Дом могут поставить, какой сами решат. Тут я и слова не скажу. Захотят два поставить, значит, два будет. Все от них зависит.

– Да, он рассказал, – быстро кивнул Арам. – Так даже лучше. Сами знать будут, что продавать, а что оставлять. Только кто все это считать станет?

– Управляющего искать буду, – вздохнул Шатун. – Говорю же, мне всем этим заниматься некогда. Да и не умею я, – грустно усмехнулся парень. – Я только воевать хорошо умею. И с железками всякими возиться.

– А много земли дашь, князь? – помолчав, уточнил Арам.

– Сколько попросят, – пожал Руслан плечами. – Сам подумай, кто кроме человека может сказать, сколько земли он вспахать сможет? Какой надел попросят, такой и дам. А дальше сами. С меня в этих делах толку мало.

– Хорошо. Я им все расскажу, – быстро кивнул чайханщик и, поднявшись, отправился на свое место, за стойку.

* * *Рождество праздновали скромно. Полковник так и не оправился от своей болезни. Из-за постоянных ноющих болей некогда жизнерадостный, сильный человек превратился в склочного, желчного ворчуна, которому не нравилось все вокруг. Катерина, которой такое состояние отца было словно ножом по сердцу, то и дело сбегала из дому. То на верховую прогулку, а то и вовсе на охоту. На ее удачу, волков этой зимой появилось много, и крестьяне то и дело подавали управляющему жалобы на бесчинства серых разбойников. Загоны на флажки пользы не приносили. Волк – зверь умный и хитрый, и дважды в одну ловушку не пойдет. Так что Катерине оставалось только устраивать засидки и отстреливать зверей с полатей, на приманке. Благо зима выдалась снежная, и к Рождеству волки успели оголодать, идя на запах свежей крови, словно завороженные. Мать девушки, зная, чем она занята, пыталась запретить Катерине подобные развлечения, но полковник в очередной раз проявил настойчивость, напомнив жене, что сам он в своем нынешнем состоянии защитить крестьян не может. В итоге Марфа Ивановна ночами простаивала перед киотом, отбивая поклоны и молясь за здоровье и жизнь своей отчаянной доченьки. Но едва только закончились праздничные гуляния, как Катерина своей волей приказала начинать сборы к поездке. Матушке своей, на ее возмущение, девушка твердо заявила, что больше не имеет сил смотреть, как мучается отец, и лечение нужно начинать как можно скорее. Сообразив, что дочь права, Марфа Ивановна махнула на все рукой и приняла в сборах самое деятельное участие.