Ледяное сердце не болит

Чтобы отвлечь его внимание, журналист продолжил:

– Ты ведь, словно Дантес с аббатом Фариа, обменялся судьбой с неким Кисленковым. Его похоронили в колонии под твоим именем. А ты – с его документами вышел на свободу… Наверное, тебе пришлось заплатить начальству колонии?

– Пришлось, – усмехнулся Воскресенский. – Только заплатил не я – а он.

Последнее местоимение похититель произнес с придыханием: так говорят только об очень близком, любимом человеке.

– Базальт – то есть Кисленков, – пояснил он, – был богатым человеком. И он все оставил мне. Потому что я был его единственным другом, мир праху его.

Зажав ружье под левой подмышкой, Воскресенский истово перекрестился окровавленной правой рукой.

Тут Надя громко вздохнула и перевернулась на полу с живота на спину.

Глянув на часы, похититель прокомментировал:

– Просыпаться ей пока рано.

Дима попытался освободить правую руку из скотча, но этого ему не удалось, и, чтобы оправдать свои телодвижения, он подался на диване вперед.

– Значит, твой друг оставил тебе свое состояние – как аббат Фариа графу Монте-Кристо? И, как Монте-Кристо, ты решил мстить?

– Это было далеко не состояние, а просто деньги, – усмехнулся Воскресенский.

«Снова цитата из «Монте-Кристо», – подумал Дима. – Они там, в колонии, наверное, Дюма всем отрядом читали. И мечтали о побеге и о несметных богатствах, которые их ждут на воле… Но Воскресенскому не повезло – или, смотря чего он добивался, наоборот, подфартило… Я «Графа» тоже знаю чуть ли не наизусть. Я его Надьке маленькой вслух читал. Когда мне лет тринадцать было, а ей – девять… Надька-Надька, бедная девочка, как же я хочу, чтобы все кончилось хорошо…»

– Денег, что оставил мне Базальт, оказалось не так много, – продолжал разглагольствовать Воскресенский. – Их мне всего-то хватило, чтобы построить этот дом. И приступить к выполнению своей Миссии.

– А в чем она состоит, твоя миссия?

– Выследить и покарать тех, кого я должен наказать.

– Должен? Но почему именно нас? – кротко спросил Полуянов. – Точнее, даже не нас, а наших любимых: дочерей, жен, возлюбленных?

– Как?! – вдруг взревел похититель. От его благодушия не осталось и следа. – Ты еще не понял?! Ты сам до сих пор не понял, в чем ты виноват?!

– Я догадываюсь, – смиренно ответил журналист.

Разговор, становясь конфликтным, требовал теперь большего напряжения. И, соответственно, у Полуянова меньше сил оставалось на то, чтобы развязать руки.

– Наверно, я, – продолжил он, – виновен за ту статью про тебя в газете.

– Именно! – голосом, полным сдавленной злобы, выкрикнул Воскресенский. – Именно за нее! Ты представил меня развратником, совратителем, педофилом! Даже те, кто защищал меня, после твоей статьи от меня отвернулись!..