Лисье золото

Хотя бы тело…

А сейчас что же? К чему приведет этот поход? Разве теперь можно хоть что-нибудь исправить? Разве кому-нибудь станет легче от этого… покаяния?

– Мне станет! – сказала Ю злым шепотом. – Я делаю это для себя!

Она соврала Доре, когда сказала, что не собирается смотреть на этот чертов мемориал, посвященный Васильку. Она не хочет, но с чего-то же нужно начинать…

…Мемориал представлял собой не слишком хорошо обработанную гранитную стелу с потускневшей табличкой. На табличке не было ничего, кроме имени. Васильков Василий Васильевич.

Вот такое дурацкое имя дали Васильку его беспутные родители! Можно подумать, ему было мало полученной в младенчестве черепно-мозговой и проистекающего из неё слабоумия! Но ни бесконечные головные боли, ни бесконечные тумаки и насмешки, ни жизнь, которая не жаловала его с пелёнок, не сделали Василька злым. Мамку свою, деградировавшую и в конец спившуюся, Василёк любил той особенной любовью, какой любят таких мам такие дети. Ю никак не могла понять, за что этим гадинам дарована такая безоговорочная, такая горячая любовь! Сама она никого не любила. Отношения с дедом у неё были весьма своеобразные, но у неё хотя бы был дед, человек, забиравший её на каникулы из приюта, проявляющий если не любовь, то по крайней мере заботу. У неё был дед, а у Василька в его неполных тринадцать не стало никого. Мать с отчимом погибли в устроенном по пьяной лавочке пожаре. Лишили пацана не только иллюзии семьи, но и какого-никакого наследства.

Когда Дора рассказала Васильку о смерти матери, он не заплакал. Ни единой слезинки не выкатилось из его синих, как августовское небо глаз. Василёк смотрел на Дору и улыбался беспомощной улыбкой. И Дора, неласковая и железная Доротея Аркадьевна, в бессилии отвела глаза, не выдержала полного непонимания и надежды взгляда Василька. А Ю выдержала!

Она не отпускала от себя Василька весь последующий месяц. Не отпускала от себя и не подпускала к нему других. Чтобы не трогали, чтобы не обижали. Она даже уговорила деда взять Василька к себе на весенние каникулы. Она даже убедила безымянных псов, что он свой. Почти свой. Они понимали больше многих людей, безымянные дедовы псы! Они понимали и терпели робкие прикосновения Василька к своим колючим загривкам, лишь недовольно ворчали и скалились, но терпели. Лечили, приучали чужака к новым правилам и новой жизни.

С тех каникул Василёк вернулся уже другим. Он перестал улыбаться, но в сердцевине его Ю чудилось спокойствие и медленно вызревающее согласие с судьбой.