Ведьма и тьма

А от набега печенежского и в степях не укроешься, если те налетят. Вот из-за этого и разругались. Свенельд настаивал, а потом взял свою рать, своих раненых и часть добычи, переправился через Дунай – и поминай, как звали. Ну а князь… сам видишь. Скоро к устью Дуная прибудем, а там море, вот и поплывем, как Велес путевой направит, как Стрибог в паруса подует.

Калокир уже не слушал. Вспомнилось, как Малфрида упреждала, что Святославу опасен не Цимисхий, а хан Куря. Она ведь уже тогда предрекла, что с Цимисхием князь договорится, а вот печенежский предводитель…

Если верить императору, печенеги поджидали русов на днепровских порогах. Но не всей же ордой они там стоят, наверняка кочуют понемногу, иначе скот не прокормить. И с кем прежде столкнется опасный и обиженный из-за неудач в Болгарии хан – с возвращающимся степями Свенельдом или со Святославом? Понятно, что на ладьях войску возвращаться удобнее – и люди отдохнут, сил наберутся, и к бою больше будут готовы, чем если после утомительного перехода налетят на них из-за кургана копченые. Но ведь и Малфрида попусту предупреждать не станет.

– Мне бы с князем поговорить, – приподнялся Калокир.

Ответили, что князь на первой ладье плывет, торопится скорее покинуть пределы, где повсюду в береговых заводях стоят во множестве суда ромейские, а их конники рыщут по берегам, следя за отступлением русов. Чем скорее выберутся в море, тем меньше будет опасений, что вдруг император спохватится и прикажет спалить флотилию язычников греческим огнем. Поэтому задерживаться ради беседы с Калокиром князь не станет. Может, позже, когда пойдут они по широкой морской воде, ромею удастся встретиться с князем.

Калокир опять откинулся на доски. Вокруг лежали раненые. Одни уже поправлялись, другие тихо стонали или безмолвно отдавали душу богам, и их тела опускали в воды реки. Да, много ослабевших и недужных, да еще и тюки с добром. Ранее Святослав до добычи был не жаден, чаще все раздавал воям, себе лишь малую толику оставлял. Но теперь он возвращался после небывалого поражения, и эта добыча – единственное, чем он мог оправдать в Киеве неудачный поход.

Неподалеку от ладьи, на которой находился Калокир, двигался длинный, украшенный оскаленной мордой какого-то зверя корабль воеводы Волка. Тюков с добром на нем было много, а гребцов – только «волчата» странного воеводы. Его люди, поговаривали, почти не пострадали в битве при Доростоле: все сильны, неутомимы, но нелюдимы, как и всегда. Правда, и дурное о них сказывали: мол, никто из раненых, которых люди Волка взяли на свою ладью, не выживает, все гибнут.

Калокир вспомнил, как не любила этого воеводу чародейка. Похоже, и простые вои не жалуют их, сторонятся. Ибо было в Волке и его людях нечто жуткое, отталкивающее.