Мажор для профессора

— Я и не отпущу тебя.

Сердце пропускает удар, и я с трудом сдерживаю улыбку, чтобы не портить серьёзность разговора.

— Что знаешь о моем комплексе? — перевожу тему.

— А что хочешь знать ты?

Мне уже запахло подвохом.

— Дэм? — кладу приборы на стол и скрещиваю руки на столе.

— Что? — смотрит на меня, после чего тяжело вздыхает. — Да, теперь он принадлежит мне, — озвучивает мою догадку. — И не спрашивай, как это случилось. Деньги решают всё, Серёж, — улыбается одним уголком полных губ.

— Ты говоришь это мне? Забыл с кем разговариваешь? — спрашиваю с усмешкой.

— Ах да, — закатывает театрально глаза. — Ты же бывший наркодиллер.

У меня кусок мясо застревает в горле.

— Я был правой рукой самого Марата Дёмина, — самому смешно стало от пафоса в моём голосе, но сдержался. — Наркодиллеры — это пешки…

— Да понял я, понял, — кивает и тянется к бокалу с вином.

За столом повисает тишина, каждый с аппетитом доедает остатки ужина и думает о своём. Поднимаю глаза на Загорского и в который раз корю себя за трусость. Взрослый мужик, столько всего в жизни видел, и в двое больше прошёл, а тут сдулся перед своим бывшим студентом, как шарик.

Но я понял, осознал, исправлюсь.

Никакой больше жалость к себе, сопли, нюни и так далее. В конце концов, меня не так учили. Дёмин своими постоянными недовольствами, угрозами и наказаниями сделал из меня мужика со стальной выдержкой. Так что, не хрен рассиживаться без дела.

— В чём дело? — вывел из мыслей приятный голос с хрипотцой. —Так нахмурился, что кажется, будто лимон съел, — отвечает он на мой немой вопрос.

— Не так и важно, поверь, — улыбаюсь, уже представляя, как сложится наша жизни дальше.

— Мне важно всё.

Я кивнул его словам, прекрасно понимая его желание знать обо мне всё.

— Ты его убил? — задаю мучащий меня вопрос.

Дэм смотрит на меня исподлобья, морщится, будто я ему напомнил про что-то очень мерзкое. Хотя, если вспомнить этого человека, мерзость даже слишком мягко.

— Я… — отвечает и смотрит куда угодно, но не на меня.

Понимание приходит не сразу, но доходит. Ему стыдно, что он это сделал, и в то же время он чувствует вину передо мной. Там отец родной, тут я — любимый человек. Понимаю ли я его? Конечно. Сам бы сделал тоже самое, если бы мой отец был бы скотиной.

— Дэм…

— Он это заслужил, — резким тоном. — И если бы я мог это сделать, я бы убил его ещё раз. За маму, за сестру, за то, что ты в инвалидной коляске.

Я молча слушаю, понимая, что ему нужно всё это выговорить. Выплеснуть наружу то, что его съедает изнутри.

— Да, я каялся, мне было не по себе, чувствовал себя такой же мразью, каким был он. Потому что я не такой, а мой поступок… Чем тогда я лучше его?! Чем я не заслужил пулю в лоб?! Нет, мой список грехов явно меньше, но он есть, как у любого человека в этом зале.