Жена моего брата

Сегодня очень холодно.

Вижу, как у небольшого пруда прогуливается Нина Андриановна.

Выздоровела?

Мне тоже срочно нужно прогуляться. Приступ тошноты немного отступает.

Ещё очень рано, нет и семи. Прислуга пока не приехала.

— Золотко, закрой окно… — мямлит Родион. — Холодно.

— Где ты был до утра?

— Брат вернулся. Немного выпили, пообщались…

Вернулся, значит?

И я опять как расстроенный музыкальный инструмент по которому ударили. Диссонанс оглушающих эмоций! Вернулся!!Вернулся…

Вернулся. Не к тебе, же, что ты вся затрепетала? А если к тебе, то ещё хуже. Опять это всë…

Разворачиваюсь, оглядывая помятого мужа. На щеке след от помады. Меня сводит от отвращения.

— У тебя помада на лице.

— А? — мгновенно просыпается он. — Где?

Пальцы скользят по небритым щекам.

— На щеке. — А… Ерунда! Дэм был не один. Просто приветственный поцелуй при встрече с его… Этой… Как её там, — нетрезво щелкает пальцами, — всех не упомнишь.

Закрывая глаза, падает на подушку.

— Я люблю тебя! Иди к мужу.

— Нет, мне плохо.

Сбегаю в ванную. Запираю дверь. Меня выворачивает в раковину какой-то желчью.

Стекаю по стене вниз. Трясëт. Со всей мочу кричу про себя, пытаясь выкричать то, что так болит в груди.

«Всех не упомнишь…».

— «У тебя все хорошо», — повторяю вслух слова этого Демона, убеждая себя. — Это просто временное помешательство. Это все пройдет. Обязательно. Ты всё это знала и так. Дед говорил, что у него много женщин. Надо просто выключить этого мужчину, вырвать, стереть, забыть. Но он словно вбит намертво.

Умывшись, делаю себе на кухне чай с лимоном в термокружку, надеваю куртку и выхожу.

Нины Андриановны не видно, наверное ушла глубже, в сад.

Прячась от ветра, сажусь в беседку. Она все еще густо оплетена плющом. Листья пожелтели, но не опали. Надо съездить за шубкой. Она осталась в доме деда.

Снова подкатывает тошнота. Делаю глоток чая.

Неожиданно на входе в беседку появляется Нина Андриановна. Мы обе вздрагиваем, заметив друг друга.

— Доброе утро, отшельница.

— Доброе…

Станешь тут отшельницей. Ëжусь, в своей куртке.

Присаживается у входа.

— Одни глаза остались, — смотрит на меня хмуро. — На пол лица.

Отвожу то, что осталось.

— К врачу тебе надо.

— Зачем? Не болит ничего, — бесцветно бормочу я.

Больниц я боюсь. И врачей боюсь. И боли боюсь. И без весомой причины не пойду.

— Что-то болит, — пытливо и утвердительно.

— С чего Вы взяли?

— Глаза на мокром месте, ткнешь пальцем, разрыдаешься.

— Вот еще! — сжимаю зубы. — Показалось Вам.

— Это правильно. Рыдать тебе нельзя. Толку с этого не будет. Да и вообще толку не будет с твоего мужа, — вздыхает она. — Это только при путёвом мужике пореветь можно.

— Вроде, внук он Вам, а Вы о нем всегда с пренебрежением.

— А я уже слишком стара, чтобы в дипломатку играть.