Меч над пропастью

Он не торопился, у него был крепкий яхх, бурдюк с водой, запас сушеного мяса и дротик – а что еще нужно для странствий? Еще был барабан на ремне, переброшенном через холку скакуна, и человек то и дело касался его, выбивая торжественный мерный ритм. Под эти звуки он шептал и бормотал, а временами пел во весь голос, распугивая ящериц и крыс. В такие моменты его глаза сверкали, грудь расширялась и костлявые плечи с узлами мышц выглядели основательней и шире.

Как повелел мудрый, теперь потерянный хозяин, он не задержался по другую сторону Спящей Воды. Было ясно, что здесь привычная степь, а на юге – непроходимые горы, и, после краткого мига удивления, он понял: так должно быть, именно так, а не иначе. Ведь чудесный край, что явился ему, а также вождям и воинам его народа, был лишь иллюзией, посланной Баахой, видением мест, куда человек попадет после смерти, если не будет слишком жаден и жесток. Но люди, прошедшие сквозь волшебную завесу, остались живы и, значит, не могли очутиться на Светлых Равнинах до срока, до времени. Хозяин сказал: попавшие к Баахе назад не возвращаются, а люди были здесь, все Очаги, все огромное войско вместе с пленными и остальной добычей.

Степь выглядела знакомой, если не считать большого озера, которого, как помнилось ему, прежде не существовало. Это изобилие воды само по себе было чудом, и сперва он решил, что озеро тоже мираж, такой же, как травы и высокие деревья. Но оказалось, что вода реальна и вкусна, сладкая вода, не горькая, и заполняющая не малый колодец, а огромное пространство. Выяснив это, он оглянулся, увидел, что вожди и первые отряды всадников уже миновали иллюзорную завесу, и вспомнил повеление хозяина. Тогда он набрал в бурдюк воды, сел на яхха и погнал его на север, к стойбищам Белых Плащей.

Он ехал и, вспоминая рассказы ппаа Айлы, пел Долгую Песню о Светлых и Темных Равнинах. Он и представить не мог, что творит Коран и Библию своего мира, великое сказание о том, что праведно, а что грешно. Может быть, через много-много лет его песни превратятся в заповеди, станут священными, будут высечены на гранитных плитах, а про их творца скажут: вот великий пророк, с которым говорили боги… Этого он не знал и об этом не думал, он просто пел. Пел о равнинах, где растут деревья и травы и журчит вода, о месте, над которым светят солнца и сияют звезды, о крае, где нет песчаных бурь и нет вражды среди людей. Он пел, и песня была длинной.

* * *Под утро Тревельян проснулся. Что-то шевельнулось в его сознании, какая-то смутная мысль всплывала из глубин, обычно недоступных разуму, и он, пытясь уловить ее, облечь словами, вдруг понял: это не мысль, это зов. Точнее, телепатический импульс, знак, что кто-то думает о нем.

Импульс пришел издалека – он затруднялся определить, с какого расстояния.