Между двух мужей

Эта картина до ужаса напомнила мне тот, первый день, с которого все и началось: снова – красивая запрокинутая голова, свесившаяся через борт носилок в неестественном изломе белая рука…

– Женя, а… а к Капе нам нужно все равно зайти, ведь так? – заикаясь, спросила тетушка.

– Да, – ответила я, чуть помедлив. – Пусть уж лучше она от нас узнает о произошедшем.

Следователь Курочкин, который, конечно, уже был тут как тут, проследовал с нами в квартиру отставной актрисы.

По-прежнему не вставая с дивана, Капитолина переводила уже еле видные в складках морщин щелочки глаз с меня на Курочкина и обратно – и ее осунувшееся, сильно похудевшее за эти дни лицо было преисполнено выражения беспомощности, настолько полной, что, казалось, это уже почти лишало Капу возможности что-то соображать. Капитолина мелко-мелко трясла брылями щечек, теребила, как и всегда, своими маленькими ручками какую-то машинально взятую вещь – я пригляделась: это был клочок бумаги, очень похожий на посмертную записку Вадима, – и отказывалась реагировать на принесенную нами страшную весть.

– Кто-нибудь знал, что Илона направляется к вам? – в третий раз, очень громко и раздельно спросила я у Капитолины. – Знал? Нет?.. – Ладно, решила я, пора и доблестной милиции поработать, и уступила поле деятельности следователю.

Курочкин переступил с ноги на ногу и вздохнул. Он повел глазами по сторонам, содрогнулся, нечаянно наткнувшись взглядом на меня (все это время следователь старался меня не замечать), и, устроившись в облюбованном им кресле за большим столом, разложил на нем бесконечные бланки протоколов. Дело ему предстояло трудное, но жалеть уважаемого Валентина Игнатьевича я не собиралась. И он приступил.

Пока Курочкин путем запущенного по кругу одного и того же вопроса (моего!) пытался добиться от Капы вразумительного ответа (через пять минут после начала этого процесса мой личный недруг уже начал пениться и пускать уголками губ крупные пузыри), я не трогалась с места. Я всматривалась в портрет бравого гусара. Он продолжал нависать над Капиным диваном, самодовольно топорща свои закрученные штопором усы.

Так прошло полтора с лишним часа, и к концу этого срока Курочкин весь покрылся мыльной пеной и, очевидно, до глубины души проникся психологией маньяков, безжалостно удушающих в темных подворотнях зловредных старушек. Глядя на Курочкина, можно было предположить, что, вернувшись на работу, он выпустит из камер на свободу пару-тройку таких маньяков.

Когда он закончил записывать корявым почерком в протокол допроса два-три с огромным трудом выжатых из Капитолины ответа, выражение его лица было таким, будто он всю ночь напролет строил окружную дорогу, без продыху черпая щебень допотопной лопатой.