Между прошлым и будущим 1943-1944 (СИ)

Втащили в кабинет и посадили в кресло возле небольшого столика, где стояла большая тарелка с фруктами, рядом стояла тарелка с супом и кружка с чаем.

– Ешь! – Тихо сказал генерал –оберст

Но Вальтер даже не притронулся к еде, хотя чувствовал, что зверски голоден, а еще больше хочет пить, внутри все раздирало от жажды, но последние минуты превратили его честь, достоинство и душу в лохмотья. Но руки сами потянулись к кружке с водой, он с жадностью выпил, но тут посмотрел на генерал – оберста и спросил – Вы знали, что я здесь?

- Да, знал! – Спокойный голос генерал – оберста словно заставил «проснуться» Вальтера, он поставил кружку на стол, поднял глаза на него, он не узнавал и узнавал отца, время пощадило его тот же крупный мужчина, та жа проседь в черных как ночь волосах, те же карие глаза, холодные и равнодушные, а в них есть понимания и сострадание? Он вдруг понял все его мысли о том, что подумает этот человек, были так наивны и глупы, он даже услышал, как его иллюзии зазвенели, разбившись, словно ваза и осколки чернели на полу, словно пятна грязи.

Это чужой человек, он его враг, он и сам стал другим- ОНИ ВРАГИ и Вальтер зло улыбнулся – Я хочу привет Вам передать от Вехестова.

Он наблюдал, как побледнел генерал –оберст, как он лихорадочно пытается расстегнуть пуговицу на воротнике и это у него с трудом получилось.

« О! Вехистов вы гениальный человек, если Вы так напугали этого, что он задыхается от одного Вашего имени, что ж вы такое сделали?» – Он Вас помнит….. господин капитан и желает….. долгих лет жизни, ….а теперь я могу пойти в камеру? – Вальтер с трудом говорил, голова вдруг стала нещадно раскалываться, желудок от рядом стоящей пищи нещадно заныл – Да, меня когда повесят?- Вдруг спросил он у генерал – оберста.

Джервалф фон Герц вздрогнул как от хлыста– После завтра! –Выдавил он из себя.

- Вызовите конвой, ОТЕЦ! – Презрительно бросил Вальтер и вдруг взял кусок хлеба и начал есть его, смотря спокойно и холодно на генерала – оберста.

Джервалф фон Герц смотрел вслед с трудом идущему сыну и вдруг понял, что гордиться им, да, да гордиться и это гордость была настоящей сильной выкованной.