Миссия в Париже

– Нет-нет, ваше превосходительство! Мне надо туда. Я обязан вернуться обратно к своим. Но простите. Я просто… – подпоручик замялся. – Просто я не имею права ничего говорить об этом. И не просите!

– Не говорите, если считаете это тайной, – с некоторым безразличием в голосе сказал Старцев и, обернувшись к Кольцову и Бушкину, похвалил Алехина: – Славный малый! Пока есть такие, я за Россию спокоен.

Они перешли в гостиную, в ближнем углу которой тихим спокойным светом теплились лампадка. Хозяева, все трое, перекрестились перед образами, и это тоже очень понравилось Алехину.

Он, наконец, понял: его подозрительность беспочвенна.

В центре гостиной был накрыт стол. На большом блюде горкой высился отварной картофель, а рядом с ним, на тарелке – очищенная вобла. Возле каждого прибора лежали по ломтику черного хлеба. Скромный стол был, однако, украшен изящными хрустальными бокалами.

Бушкин на мгновение исчез в соседней комнате и появился с красивой высокой бутылкой в руках.

– Неужели коньяк? – спросил Кольцов.

– Иное не пьем! – ответил Бушкин.

– Шустовский?

– Именно.

– Самый настоящий, – подтвердил Старцев.

 – Берег для какого-то очень торжественного случая. Полагаю, сегодняшнюю ночь можно отнести к таким. Насколько я помню, этот наш юноша – двадцать четвертый.

– Ошибаетесь, ваше превосходительство. Двадцать пятый, – поправил Старцева Бушкин и уточнил: – Я был двадцать второй. Потом те двое барбиевских казачков. Подпоручик – двадцать пятый.

– Красивая цифра! Четверть сотни! – согласился старик и разлил коньяк по бокалам. – Пьем за двадцать пятого, вызволенного из застенков ЧК.

Все чокнулись с Алехиным, и он почувствовал себя в эту минуту едва ли не героем дня.

Это он стал двадцать пятым, ради которого эти милые люди рисковали своими жизнями. Он – среди своих. Знали бы его товарищи, как мужественно держался он в плену у Махно, как потом его пленили красные, но и у них он не проронил ни слова.

Потом выпили еще раз. Алехин влюбленными глазами смотрел на своих спасителей. Он их всех любил. Он готов был всех их обнять, особенно этого капитана. Похоже, это он до тонкостей продумал план его освобождения из тюрьмы. Но мало только продумать! Как точно и расчетливо провел он всю операцию.

Никто из его товарищей не погиб.

И когда налили в третий раз, Алехин тяжело поднялся: сказывались несколько дней голодания. Но чувство благодарности переполняло его, и он слегка заплетающимся языком произнес: – Господа. Я бесконечно счастлив. Я вас всех очень люблю. И буду просить вот вас, капитан, – он поднял глаза на Кольцова. – Запамятовал вашу фамилию. Имя слышал, Павел Андреевич…

– Разве это имеет сейчас какое-то значение? – спросил Кольцов.