Миссия в Париже

– Ну вот! Тысяча вооруженных людей плюс внезапное нападение. Не хочу гадать о результатах.

Фрунзе несколько раз задумчиво прошелся по кабинету. Все понимали, что он продумывает ситуацию, и ждали, что он скажет.

– Я так понимаю, надо любыми способами известить Буденного о засаде и таким образом исключить внезапность нападения. Это, пожалуй, главное. Имея эту информацию, Буденный сможет обойти эти места или уж, во всяком случае, будет готов встретиться с этими врангелевскими молодцами. И второе. Уже сегодня надо выехать в район Чигирина и предпринять все, чтобы предупредить нападение на Первую конную.

– Какими силами? – спросил Кольцов.

– Я сейчас об этом и думаю, – Фрунзе поднял взгляд на Менжинского. – А вы, Вячеслав Рудольфович, не могли бы по своей линии связаться с местными чекистами Кременчуга, Чигирина, Черкасс? Может, помогут?

– В каждом из этих городов осталось по пять-шесть человек чекистов, – вздохнул Менжинский. – В основном это наши глаза и уши. Всего лишь. Остальные – у вас, на Южном фронте.

– А ЧОН? Части особого назначения? – подсказал Фрунзе. – Пусть встряхнутся. Поймите, я не могу сейчас лишиться на фронте даже одного полка.

 – И пояснил, – Пока пребываю в шатком равновесии. Надежда только на объявленную мобилизацию. Но это будет завтра. А ликвидировать вражескую засаду надо уже сегодня. Я фигурально.

– ЧОН не относится к ЧК. Это, по сути, отряды самообороны, – задумчиво ответил Менжинский. – Там меньше чем по сотне бойцов. Мы с ними, конечно, взаимодействуем. Но они нам не подчиняются. Придется просить.

Фрунзе не ответил. Продолжил молча изучать карту. Он знал то, что знал: с фронта он снимать бойцов не может и не будет.

Не имеет морального права. Потому что в один день может рухнуть это сегодняшнее хлипкое равновесие, и тогда начнутся непредсказуемые события, которые уже не остановить малой кровью.

– Хорошо, я попрошу, – вздохнул Менжинский, приняв молчание Фрунзе за недовольство.

– Этого мало, – заметил Фрунзе. – Я должен быть уверен, что чоновцы примут участие в этой операции."

"Они разговаривали на разных языках. Фрунзе на четком армейском. Любое сказанное им слово нельзя было трактовать по-иному. Менжинский же, юрист по образованию, с семнадцатого года побывавший на различных высоких государственных должностях, стал привыкать к неизбежным компромиссам, и поэтому и сейчас старался не быть резко категоричным.

Как и Фрунзе, он был человеком слова, но положительных результатов добивался интеллигентной мягкостью и мелкими уступками.

– Я сказал: я попрошу! – снова, но уже более твердо, сказал Менжинский. – Разве этого мало? – и надолго замолчал.

Фрунзе понял, что от Менжинского клятвы он не услышит. Но поверил: он сделает все, что в его силах, и даже больше.