Миссия в Париже

Прихватил с собой тяжелый металлический сундучок, наполненный различными ключами, пилами и всякими железяками, которые считал необходимыми в дальней дороге. Объяснил просто: «Ложка к обеду лишней не бывает»."

"С Петром Степановичем Кирилловым встретились, как родные. Обнялись. Кольцов прежде всего выяснил про ранение. Пулевое, в грудь навылет, но ничего там не повредило и было, как выяснилось, на удивление легким. Но при этом он был еще контужен. Трое суток без сознания. Казалось: закрыл глаза в Бериславе, а открыл – в Харькове. Но и в этом повезло, здоровье постепенно вернулось.

– А с нами зачем пошел? – не удержался, спросил Кольцов. – Не на прогулку ведь отправляемся, Петр Степаныч. Тебе бы еще малость сил поднакопить.

– Хочешь, по секрету? – наклонился к нему Кириллов, хотя рядом с ними никого не было, и находились они в пустующем кабинете Гольдмана. – Я давно решил смыться с политработы. Ну не по мне вся эта бумажная карусель, эти мелкие интриги, ссоры, споры. Я еще до госпиталя от Манцева из УкрЧК к Менжинскому перевелся. Случилась такая оказия, когда его сюда, на Южный фронт, прислали.

А мы с ним, как бы это лучше сказать, – однополчане. Вместе в подполье были. Я, видишь, тоже из бывших подпольщиков. Лихое было время. По нему тоскую.

– А по-моему, ты от Землячки сбежал, – улыбнулся Кольцов, напомнив Кириллову ту, которая во время боев под Каховкой распорядилась арестовать Кольцова за враждебную деятельность. Будь тогда на месте Кириллова кто-то другой, неизвестно, как бы все обернулось. Армейский военный трибунал находился под негласным ее руководством и выносил приговоры по ее указке.

И, без малого исключения, все они были расстрельные. Много крови было на ее женских руках.

– Пустая баба. Злобная. Да что мы о ней! – нахмурился Кириллов. – Надеюсь, обузой тебе в этой операции не стану. А может, в чем и пригожусь. Поэтому и напросился. Сам, учти. Добровольно. Это я к тому, чтоб в случае чего ты сам себя не судил строго.

Под вечер Кольцова разыскал Тимофей Бушкин.

– И чем же это я, Павел Андреевич, вам так не угодил? – начал с упрека Бушкин, причем говорил он, словно читал монолог с какой-то пьесы Островского.

 – Чем же это я вам так не понравился? В Париже чуть не пуд соли вместе съели, надеялся, тут до пуда доберем. Рассчитывал, уж если у вас какое серьезное дело выдастся, вы и меня до него приспособите. А что получается?

– А что получается? – не принимая упрека, строго спросил Кольцов. – Вы еще с прошлого года распоряжением самого Троцкого приставлены к Ивану Платоновичу.

– Ну, был приставлен. Но не навсегда, а на конкретное дело, – не согласился Бушкин.