Миссия в Париже

И Борис Иванович решился. Вот, собственно, и вся история, – закончил свое повествование Илья Кузьмич, и тут же добавил, – Вполне святочная история. В духе Лидии Чарской.

– Счастливые всегда беспечны, – озабоченно сказал Кольцов. – Я не о себе. Я о нашем деле.

– Вы ей не доверяете?

– Доверяю. И даже очень. Но мало ли как могут сложиться обстоятельства.

– Вот! У вас есть несколько дней, чтобы все ей объяснить, – улыбнулся Болотов. – Впрочем, Петр Тимофеевич уже провел с ней определенную работу. Во всяком случае, я знаю: он взял с нее слово, что нигде и никогда она ни словом не обмолвится об этой вашей встрече.

Болотов уехал.

Павел направился к хозяйскому дому, но заметил, что и в гостевом домике уже затеплился огонек. В окошке он увидел: Елизавета Кузьминична и Таня сидят рядышком и о чем-то разговаривают.

Он вошел в дом, и деликатная Елизавета Кузьминична тут же засобиралась к себе.

– Да посидите еще немножко, – попросил Павел.

Хозяйка замахала руками:

– Девочка – с дороги. Такой колготной день: она еле на ногах держится.

– Ну что вы. Я совсем не устала, – сказала Таня.

Елизавета Кузьминична пошла к двери, там обернулась:

– Я через пару минут еще раз вас потревожу.

И вскоре она действительно вернулась к ним с подносом, на который были наставлены тарелочки с различной едой и возвышался хрустальный графинчик с тем же «Божоле», который, как уже выяснил Павел, производил из своего винограда Жан-Марк.

– Ну зачем же? – чуть не в один голос воскликнули Павел и Таня.

– Пусть будет. Я когда молодая была, любила между первым и вторым сном что-нибудь пожевать, – сказала Елизавета Кузьминична, и исчезла.

Они остались одни, и Таню вдруг сковали робость и смущение.

Павел тоже никак не мог найти те нужные слова, которые бы развеяли ее смущение и даже, объяснимое долгой разлукой, некоторое отчуждение.

Таня, впрочем, вскоре нашлась. Она раскрыла принесенную Павлом сумку и стала молча и сосредоточенно разбирать свои вещи."

"Павел с удовольствием наблюдал, как она умело и аккуратно раскладывает в стопочки кофточки, платьица, юбки. Он отметил про себя, что это явно привычное для нее дело. Да и то сказать: мать умерла давно, отец снова так и не женился, и, надо думать, Таня естественно приняла на себя все домашние женские хлопоты.

Молчание затягивалось. Павел понимал, что он обязан нарушить это бесконечно длящееся молчание, но и боялся каким-то неловким словом испортить так волшебно начавшийся вечер.

И опять на выручку ему пришла Таня.

– Пожалуйста, отвернись! – попросила она, и добавила таинственным шепотом: – Нет-нет, не подглядывай. Иначе все испортишь. Я скажу, когда тебе повернуться.

Павел отвернулся и даже старательно закрыл глаза.