Мне было 12 лет, я села на велосипед и поехала в школу

Например, не мог ли он дать мне позвонить родителям? Зачем было мне рассказывать, что он был посредником для связи с моими родителями? Но телефон наверху холодильника был внутренним аппаратом, соединенным с шефом! Шефом, который был богаче министра и имел детей. Я должна была понимать, что все здесь принадлежит ему.

Если я попытаюсь позвонить, я попаду на него или кого-то другого, который сразу поймет, что я жива. Я думала о том, чтобы позвонить в службу спасения по номеру 112, но, поскольку линия была закреплена за шефом, номер 112 наверняка не работал… К тому же я была слишком маленькой, чтобы дотянуться до телефонного аппарата.

Но мысль о телефоне постоянно сверлила мой мозг, как и ключ в двери. Как и вилка.

Моей единственной защитой было настаивать на своих требованиях, потому что, если я чего-то хочу, я не уступлю ни кусочка. И я требовала тоном, не терпящим отрицательного ответа.

Я хитрила, считая его в глубине души дураком.

Скука и одиночество начинали грызть меня. Я получила радиобудильник, я могла слушать музыку, но в нем не было ни одной информационной программы. Я крутила его и так и сяк, в надежде услышать, что творится снаружи, но безрезультатно.

Мой поролоновый матрас совсем раскрошился, в нем было полно мелких насекомых.

Иногда мне так хотелось просочиться сквозь стену. Я дергала ручку игровой приставки, потом смотрела на часы, как маньяк. Я даже составила список. Каждая цифра, показывающая минуты, мне что-то напоминала: 13 часов 23 минуты, 23 — это номер моего дома, 29 — дом моей бабули, 17 — день рождения мамы, 22 — день рождения отца, 1 час… я не знаю, зачем я смотрю… Минуты были моей навязчивой идеей, я связывала с ними все, что приходило в голову, вплоть до размера обуви.

Я цеплялась к тому, к чему могла.

Я могла разговаривать только сама с собой, я подбадривала себя вслух: «Так, сейчас выпью стакан воды…», «Сейчас позанимаюсь голландским…», «Возьму тетрадь и сделаю „вот что“…» «Вот что» могло быть уроками по математике, французскому, латыни или естествознанию. Я смотрела на свой школьный табель, который надо было вернуть, он был подписан. По математике были катастрофические отметки, как обычно. Если бы я серьезно вкалывала, я могла бы перейти в следующий класс, по остальным предметам я училась средне.

Но в любом случае все в общем порядке переходили в следующий класс в конце учебного года. Это был новый закон. Так что нечего было корпеть над математикой… Я пыталась самостоятельно разобраться в задачах и примерах, но мне не удалось. Однако это занимало меня какое-то время.

Впрочем, я не занималась по-настоящему. У меня был учебник голландского — словарь и спряжение, — и я переписывала переводы, согласования глаголов, не пытаясь понять. Я переписывала механически.