Мне нельзя тебя любить

Можешь пойти пожаловаться, вот только тебя никто не станет слушать, щенок, — прокурор зло смеется.

Возмущение душит меня, стены кабинета давят. Я смотрю в маленькие глаза-щелочки прокурора и понимаю: он не шутит. Он реально посадит меня, если я не женюсь на суке Алине. От такой перспективы становится дурно, и на лбу проступает испарина.

— Да кто вы вообще такой, чтобы сметь так угрожать!?

— Я есть власть, — отвечает с гордостью и превосходством.

Эти три слова отливаются в моей памяти гранитом. Я буду их помнить, даже спустя пять, десять, пятнадцать лет. Но сейчас я продолжаю переводить шокированный взгляд с прокурора на заявление и обратно. Сердце колотится где-то в районе глотки. Выбор у меня невелик, потому что прокурор не шутит.

— Я даю тебе время подумать до завтра, — прерывает долгую паузу. — Если продолжишь выделываться, заявление пойдет в ход. Если примешь правильное решение, я сделаю свадьбу, дам вам с Алиной квартиру, а тебя устрою в наш местный институт.

— Мне не нужны ваши подачки, — грублю.

— Моя единственная дочь должна выйти замуж, как полагается, и жить в нормальных условиях. Наш разговор окончен, завтра вечером жду тебя у нас дома со сватами. Если не явишься, послезавтра это, — кивает на заявление, — будет в нужных руках.

Не желая задерживаться в кабинете прокурора ни на секунду, я встаю со стула и поскорее ухожу. Услышанное не укладывается в голове, до последнего хочется думать, что Крылов это не всерьёз, но черт возьми, он всерьёз. Я бесцельно бреду по улице с одной-единственной мыслью: на этом столбе повеситься или на следующем?

Чувство собственной беспомощности и никчемности ощущается каждой клеточкой тела. Бежать некуда, жаловаться некому. Прокурор есть власть, а я никто. Он, ни секунды не задумываясь, пустит в ход липовое заявление об изнасиловании, а у суки Алины даже глаз не дёрнется от того, что я сяду в тюрьму абсолютно ни за что. И на всей моей дальнейшей жизни будет поставлен большой и жирный крест.

Сколько дают за изнасилования?

Я иду, куда глаза глядят, пока окончательно не темнеет. Вдруг понимаю, что оказался на самой окраине Печорска. Если подняться немного в гору, то будет смотровая, с которой откроется вид на город.

Поднимаюсь. Смотровая, как обычно, полна пьяных и не очень адекватных людей. Они пьют пиво с сушеной рыбой, курят «Приму» и гогочут. Кто-то закидывается и водкой. Не обращая на них внимания, сажусь на бортик, свесив ноги вниз. Вдали виднеются редкие огоньки города, чуть правее вздымается в небо сизый дым с завода.

Я не люблю свой родной город. С каждым годом жизнь здесь становится только хуже: работать негде, пойти некуда, люди спиваются и превращаются в маргиналов. Нет ни ресторанов, ни кинотеатров, ни каких-то еще развлечений для молодежи и семей.