Сокровища Валькирии. Книги 1-7

Легче всего сделать там расчистку обнажения и посмотреть разрез.

Раздумывая над этим, Русинов вернулся на пасеку, но решил пока ни о чём не спрашивать Петра Григорьевича, чтобы не возбуждать его интерес. Он заметил, что хозяин пасеки хлопочет у бани и что-то варит в огромном чане из нержавейки, под которым тлеют угли и курится дымок. Русинов спрятал кристалл, бросил лопатку и пошёл к Петру Григорьевичу.

— А-а! — обрадовался тот. — Рыбак-рыбачок! Вот, наверное, проголодался!

— Ты не уху ли варишь? — засмеялся Русинов, кивая на чан.

— Уху? — развеселился пчеловод.

 — Пожалуй, верно, уху! Из него можно такую уху сварить! И солить не надо!

Русинов подошёл к чану и заглянул через край: на топчане, по горло в каком-то буроватом отваре лежал человек — мужчина лет шестидесяти. Он был острижен наголо, болезненное, измождённое лицо, глаза прикрыты тёмными очками. Русинов по одному торчащему из воды колену и руке определил, что человек болен какой-то болезнью, поражающей суставы, возможно полиартритом.

— Не знал, что ты ещё и врачеватель, — проговорил Русинов. — На все руки мастер…

Его поразило лицо человека в чане — белое, словно безжизненное.

Лишь губы выделялись да слегка алели вздутые от тяжёлого дыхания ноздри. Что-то знакомое было в этом лице! Если бы не эти чёрные очки, Русинов бы, возможно, признал его.

— Вот, попользовать привезли, — сказал Пётр Григорьевич, пошевеливая угли под чаном. — Совсем пропадает человек, а больницы не принимают.

— Пить, — попросил человек и слегка пошевелился.

— А, пермяк-солены уши, ожил! — обрадовался пчеловод и налил из двухведёрной бутылки воды в кружку и подал. Больной потянулся рукой с узловатыми пальцами, но мимо кружки.

Он был слепой! Пётр Григорьевич вложил ему кружку в ладонь.

— Ну, ты лежи, отмокай… А я пойду рыбака покормлю!

«Пермяк» ничего не ответил, осторожно глотая воду.

— Не суетись, Григорьевич, — остановил его Русинов. — Я сам…"

"— Сам так сам! — согласился тот. — Борщ в печи горячий, а медовуха в закутке. Выпей с устатку-то! Вон как нарыбачился!

— Да я не устал…

— Вижу, не устал. Ноги едва волочишь.

Русинов прошёл в избу, достал из печи чугунок — от запаха потекли слюнки. Пётр Григорьевич обычно готовил на улице, где стояла летняя печь под навесом, а тут, в жару, зачем-то протопил русскую печь в избе, и теперь от неё полыхало жаром.

Пришлось открыть окно и двери, завешанные марлей. Русинов сунулся в корзину с крышкой, где пчеловод держал хлеб, и обнаружил свежий, ещё тёплый каравай, выпеченный на поду. А говорил, лень хлеб печь! Он сел за стол в предвкушении крепкого обеда — аппетит в экспедициях всегда был хороший, — и тут выяснилось, что борщ и хлеб совершенно несолёные.