Мой папа - супергерой

Наблюдал, как она двигается, как сводит брови, слушал, что она говорит, и словно тонул в ней. В ее женских тайнах. А потом одергивал сам себя напоминанием, зачем он здесь.

Но потом и это перестало иметь значение. И не было сил противостоять желанию быть с ней, узнать все ее тайны, сделав своей. Все так быстро завертелось, что это сбивало с толку! Он ведь, когда провожал ее вчера, ничего такого не планировал даже. Напротив, тормозил себя, что есть сил, понимая, как легко было все испортить. Зная наверняка, что она несвободна… и просто сатанея от этой мысли. Но все равно до последнего не позволяя себе зайти на чужую территорию.

Вот почему так? Когда Ленка стала гулять, он даже и не расстроился сильно. Может быть, потому, что где-то чего-то такого и ждал? Его в тот момент больше волновала дочка, которую та окончательно забросила. Он переживал о её душевном спокойствии. Хотел, чтобы его малышка была счастливой. Чего уж… он и ревности никакой не испытывал. Как будто это не его жена загуляла, а кто-то посторонний, совершенно ему незнакомый, как, наверное, и было.

А с Оксаной… Господи, ну, вот, сколько он её знал? Три дня? А как проняло-то? Как скрутило от ревности? Матвей, когда ее на стоянке увидел с тем… с кем — он не разглядел, но кожей чувствовал, что с тем самым, кто ей на коже меток наставил, и осатанел. В ушах зашумело, глаза красным заволокло. И почему-то вдруг стало кристально ясно, что если он даст хоть какую-то слабину — ни за что ее не получит. Было в Оксане что-то такое, что давало ему понять — она из тех, кто может броситься в омут с головой. Она была… осторожной, закрытой, застегнутой на все пуговицы. Далекой, как Альфа Центавра. И может быть, если бы он знал жизнь чуть похуже, если бы его не дрессировали, как обезьяну в цирке, на то, чтобы «читать» людей, он бы, может, и не разглядел, что там за всеми этими строгими тряпками прячется. Не заглянул бы под стекла прячущих взгляд очков.

Нет, Матвей ее и близко не разгадал! Так, лишь приоткрыл завесу тайны. Но в том, что эта тайна в Оксане была, он нисколько не сомневался.

Оксана подошла еще ближе, и Матвей, как будто делал это уже тысячу раз, закинул ей руки на плечи и прижался губами к макушке.

— Матвей! — шикнула Оксана, делая страшные глаза.

— Что? — улыбнулся он, убирая руки и снимая, наконец, с углей сетку с мясом. Лично он, как и Медведь, не хотел жрать бутерброды.

— Здесь же Лиля!"

"— И что? Пусть привыкает! Кис, зови своих девочек, пусть снимают мясо.

Девочками Кисы Матвей называл старшую сестру друга и ее взрослую дочку. С личной жизнью у Тима не складывалось. Впрочем, никто из них не мог похвастаться семейным счастьем. Не везло им в любви, что тут скажешь. Правда, они с Васькой хотя бы по разу отметились. Сходили под венец. И развелись по итогу.