Мой театр. По страницам дневника. Книга II

Но совершенно неожиданно все застопорилось.

Я позвонила Леониду Тимофеевичу, чтобы узнать, в чем дело. „Знаешь, Ирка, – кислым голосом, не предвещавшим ничего хорошего, сказал он, – я Цискаридзе снимать не буду. Он „зазвездился“. В школе прошел мимо меня и даже не поздоровался!“

Характер Жданова не из простых, если он говорил нет, значит, нет. Обдумывая план спасения проекта „Цискаридзе“, я сидела дома, рассеянно нажимая на кнопки телевизионного пульта. Внезапно на экране со значком ТВ „Культура“ появился Коля! Но главное – он был в очках! Я бросилась к телефону: „Леонид Тимофеевич! – завопила я.

 – Скорее включайте „Культуру“, там Коля в очках! У него же близорукость! Он потому с вами и не поздоровался в школе, что без очков был!“

Я услышала, как Жданов включил телевизор. Через несколько мгновений, которые показались мне вечностью, его умиротворенный голос произнес: „Завтра пойду снимать твоего Цискаридзе“».

17

Сначала Леонид Тимофеевич фотографировал меня в Большом театре. Щелкал, как говорится, без всякого удовлетворения. Сразу заявил, что надетый в тот день комбинезон-«песочник» режет линию моих длинных ног.

Сказал, что придет еще раз.

В день появления Жданова в зале МГАХ, мы с В. В. Васильевым репетировали «Аlter Ego». Настроение у меня было скверное. Номер Владимира Викторовича отнимал массу времени и сил. К тому же я был страшно голоден, с утра ничего не ел.

Я уже собрался уходить, когда в проеме двери вырисовалась фигура Леонида Тимофеевича. Я понял, что мой завтрак-обед-ужин откладывается. Жданов тоже не выглядел бодрячком, оказалось, он битых два часа из соображений деликатности просидел в коридоре, ожидая конца нашей репетиции.

«Что вы хотите?» – устало спросил я Леонида Тимофеевича. «Ну-ка, встань мне в „Нарциссе“», – предложил он и пощелкал меня, одетого снова в комбинезон-песочник. Потом поинтересовался: «А еще что у тебя есть из одежды?» На стуле лежал мой светло-серый мягкого трикотажа костюм – штаны и кофта, не доходившая до пояса. Я напялил его из последних сил.

Перед моими глазами стоял мираж – большой, сочный, с золотистой корочкой стейк, и больше ничего!

«Коль, сними туфли и закатай штаны, давай в таком виде попробуем еще раз», – руководил Леонид Тимофеевич.

В полнейшем изнеможении я постарался выполнить его просьбу. Тут лицо Жданова прояснилось и, хитро улыбаясь (он вообще был внешне похож на «Пана» М. Врубеля), он сказал: «А что еще можешь?»

Совершенно не соображая, озабоченный исключительно стейком, я собрался, из последних сил выдохнув: «Поза Меркурия». Раздался мягкий щелчок ждановского Nikon’а, которым он снимал Большой театр в течение 50 лет. «Всё», – заявил почему-то очень довольный Леонид Тимофеевич.