Моя навсегда

К той жизни, которую я вел, к моему частому вынужденному одиночеству, в котором я не страдал. Хотя именно она и толкнула меня на это одиночество.

– Господи, сколько же у тебя к ней претензий! Я сама уже готова скандалить! – воскликнула я.

– Претензий? Наверное, это нормально, что моя жена Катя, моя домохозяйка Катя отказалась переезжать со мной в Москву, чтобы я мог начать практику. Приглашение крупнейшего кардиоцентра страны – это недостаточный повод немного пересмотреть планы на день. Ей не хотелось вырывать ребенка из привычной среды. Вырывать ребенка! Если бы она переехала, возможно, ничего бы и не случилось.

– Или случилось то же самое, – заметила я.

Дмитрий снова замолчал, словно я сбила его с ритма. Отвернулся, сел на стул, прикоснулся пальцами к губам.

– Когда мы начали ругаться, было очень поздно, я был уверен, что сын спит. Нет, не так. Я плевать хотел на то, где он. Я устал от всего этого. Устал, что меня встречают как предателя, устал, что каждый раз великодушно прощают. Просто устал, черт возьми, от дороги и пробок. Я кричал на нее, а она на меня, и в какой-то момент в кухню влетел Димка и тоже стал кричать.

Что-то о том, чтобы я убирался и не лез в их жизнь. А Катя кричала, чтобы он ушел и не лез не в свое дело – такая у нас была веселая жизнь. И вдруг я почувствовал боль, какую-то просто адскую боль, такую сильную, что даже потерял сознание, что вообще-то при ножевых ранениях происходит не так часто.

– Ножевых ранениях, – прошептала я, силясь осмыслить эти слова.

Дмитрий прикусил губу."

"– Болевой шок. Попал в нерв. Черт, я понимаю, он наверняка думал, что спасает от меня мать. Отчаяние и злость. Он всегда был агрессивным мальчиком, гиперактивным, но в подростковом возрасте такие вещи нужно умножать на десять.

Эмоции сумасшедшие. А он еще от природы порывистый. Да ты и сама знаешь.

– Что я знаю? Ничего я не знаю, – взорвалась я. – Я не верю. Он не мог.

– Не мог? И выкинуть тебя на улицу тоже не мог, – сказал он.

– Не хочу, – я мотала головой, словно отворачиваясь от невыносимо назойливой мошкары, но она все лезла и лезла в уши, в нос, в глаза.

– Я тоже не хочу, Софи. Никто такого не хочет, никому такого не пожелаешь. Даже сейчас я мечтаю, что настанет день и мой сын – мой единственный сын – сможет хотя бы сесть за один стол и поговорить со мной.

Что мы сможем общаться – хоть как-то. То, что он до сих пор тащит эту историю в наше настоящее, – вот что меня расстраивает по-настоящему.

– Ножом? Кухонным ножом? – переспросила я.

Дмитрий вздохнул и достал с полки бумагу. Он протянул ее мне, но я стояла, опустив руки, и не хотела ничего у него брать.

– Что это? – спросила я, так и не пошевелившись.

Он положил бумагу на стол.

– Это то, чего я не собирался тебе показывать. Хочешь – не смотри.