«Молодая Гвардия» (Первая редакция, 1945 г)

В комнате, за столом, сидел еще только немецкий писарь, возле него стопками лежали старые паспорта.

- Раздягайся, чуешь? - сказал немецкий писарь по-украински.

- Как?…- Валя вся так и залилась краской.

- Как! Как! - передразнил писарь. - Скидай одежду!

- Schneller! Schneller! - отрывисто сказал офицер с голыми, обросшими волосами коленями. И вдруг, протянув к Вале руки, он чисто промытыми узловатыми пальцами, тоже поросшими рыжими волосами, раздвинул Вале зубы, заглянул в рот и начал расстегивать ей платье.

Валя, заплакав от страха и унижения, быстро начала раздеваться, путаясь в белье.

Офицер помогал ей. Она осталась в одних туфлях, Немец, бегло оглядев ее, брезгливо ощупал ее плечи, бедра, колени и, обернувшись к солдату, сказал отрывисто и так, точно он говорил о солдате:

- Tauglich! * (* - - Годен!)

- Пачпорт! - не глядя на Валю, крикнул писарь, протянув руку.

Валя, прикрываясь одеждой, всхлипывая, подала ему паспорт.

- Адрес! Валя сказала.

- Одягайся, - мрачно и тихо сказал писарь, бросив ее паспорт на другие. - Будет извещенье, когда являться на сборный пункт.

Валя пришла в себя уже на улице. Жаркое дневное солнце лежало на домах, на пыльной дороге, на выжженной траве. Уже больше месяца как не было дождя. Все вокруг было пережжено и высушено. Воздух дрожал, раскаленный.

Валя стояла посреди дороги в густой пыли по щиколотку. И вдруг, застонав, опустилась прямо в пыль. Платье ее надулось вокруг пузырем и опало. Валя уткнула лицо в ладони.

Вырикова привела ее в себя. Они спустились с холма, где стояло здание райисполкома, и мимо здания милиции, через Восьмидомики, пошли к себе на Первомайку.

Валю то знобило, то бросало в жаркий пот.

- Дура ты, дура! - говорила Вырикова. - Так вам и надо, таким!… Это же немцы, - с уважением и даже подобострастием сказала Вырикова, - к ним надо уметь приспособиться.

Валя, не слыша, шла рядом с ней.

- У ты, дура такая! - со злобой говорила Вырикова. - Я же дала тебе знак. Надо было дать понять, что ты хочешь им помогать здесь, они это ценят. И надо было сказать: нездорова… Там, на комиссии, врачом Наталья Алексеевна, с городской больницы, она всем дает освобождение или неполную годность, а немец там просто фельдшер и ни черта не понимает.

Дура, дура и есть! А меня определили на службу в бывшую контору «Заготскот», еще и паек дадут…

Первым движением Ули было движение жалости. Она обняла Валину голову и стала молча целовать ей волосы, глаза. Потом у нее зароились планы спасения Вали.

- Тебе надо бежать, - сказала Уля, - да, да, бежать!"

"- Куда же, куда, боже мой? - беспомощно и в то же время раздраженно говорила Валя.