Молчи обо мне

Вместе делали ремонт, вместе ужинали на полу, потому что решили не тащить ничего из своего прошлого, а из нового у нас были только ложки и пара кружек. Через полгода поженились и несколько лет жили, словно в бесконечном медовом месяце: романтические свидания, спонтанные приезды друг к другу на другой конец света, нежность, классный секс. У нас не было только одного — ребенка.

Я усилием воли заставляю себя открыть глаза, слепо и рассеянно осматриваюсь по сторонам, на секунду все еще веря, что все вокруг — моя выдуманная страшная реальность, насмешка судьбы, решившей, что у нас с Юлей слишком много счастья. И что на самом деле все хорошо, наша малышка растет, становится сильной и крепкой, ходит в самый лучший детский сад, уже болтает без остановки и становится такой же красавицей, как ее мама.

Но сколько бы я ни пытался убедить себя в обратном — реальность все-таки по эту сторону.

И в этой реальности я уже три дня вдали от дома, и меня не тянет назад. Не тянет к женщине, которую я до сих пор люблю так же, как и в ту нашу первую встречу в заснеженном городке почти на окраине мира. Я скучаю без нее, без ее улыбки, но я не хочу возвращаться, потому что устал от затяжной войны, когда на фронте уже два года без перемен.

— Я не очень уверена… простите за мое произношение…

Русские в Праге — не редкость, и меня не тянет оглянуться, но в женском голосе появляются нотки отчаяния — и я все-таки сдаюсь. Осматриваю зал — и прямо за соседним столиком сидит та самая женщина, которой я несколько дней назад отправил букет.

Евгения.

А еще говорят, что мир большой. Не так уж он велик, если двое мимолетных знакомых могут случайно столкнуться далеко за границей родной страны.

На секунду мне кажется, что Евгения поворачивает голову в мою сторону, и я приветливо машу рукой, но она не замечает, а предпринимает еще одну попытку поговорить с официантом. Вроде не так уж не понятен русскому человеку чешский, но это ошибочное мнение.

Приходиться подняться и наглядно обозначить свое присутствие.

— Может быть, я смогу помочь?

Она поднимает голову, ловит мой взгляд — и улыбается.

Что-то дергается в моей душе, с болезненным стоном вибрирует, как та последняя струна, на которых великий скрипач, по легенде, сыграл свое самое великое творение.

— Игорь. — Она произносит мое имя так… странно: чуть нараспев, мягко, на выдохе. — Если вы мне не поможете, я так и не узнаю вкус настоящего пражского медовика.

Я наклоняюсь к ней. И это очень странно, потому что я не очень люблю пускать людей в свое личное пространство. Все дело в ее улыбке и в том, что меня резко, до того, как успеваю вдохнуть, уносит в прошлое.