Можно я побуду счастливой?

Начинки – из риса, яиц, капусты и яблок – клали в них много, для сытности.

Из любой падалки: груш, яблок, слив – хозяйки варили взвар, что-то вроде компота. Взвар был густой и сладкий – почти без сахара, опять экономия, к тому же южные переспелые фрукты щедро отдавали свою сладость. Бидоны со взваром стояли в погребах. Делали и квас – хлебный, светлый. Для вкуса бросали горсть сушеного винограда – изюма.

Спустя много лет мы с младшим сыном приехали в нашу станицу. Сын ловил форель в той же реке – только рыбы уже было значительно меньше. В Гуамском ущелье, на месте нашей бывшей станицы, было пустынно и мертво. Ни одного дома, ни одного огорода, ни одного забора, ни даже остатков садов – все уничтожили в пыль, сровняли с землей. Сердце сжималось от боли и тоски. Какая была станица, с какими традициями, с какими людьми!"

"От переселения на Урал бабушку спасло то, что ее рано выдали замуж, в шестнадцать лет. Ее мужа, моего деда, арестовали в 39-м – как ЧСИР, члена семьи изменника родины. Брат его был начальником Новороссийского порта. В войну тюрьму, где дед сидел, начали бомбить, и он смог сбежать. Спрятался в кукурузном поле. Видимо, там и остался. Вдовой бабушка стала в двадцать восемь, замуж больше не вышла, так и не поверила в то, что дед погиб, – ждала его всю свою жизнь. Чтобы спасти детей, сбежала с ними, тогда совсем маленькими, на край света, в горную станицу. Напугана была до смерти, всю жизнь боялась стука в дверь. А еще боялась не прокормить, не поднять детей. Поэтому всю жизнь работала – тяжело, изматывающе.

Реабилитировали деда в 56-м, как и всех остальных несчастных и невинно убиенных.

Дети выросли и разъехались кто куда. А бабушка из станицы уезжать не пожелала. «Здесь дом и свобода», – говорила она. С ее гордостью, даже гордыней, сложно было представить, как бы она ужилась в чужом доме.

Только в самом конце ее жизни моя мама увезла ее в Москву.

Бабушка Оля мало что видела в жизни. Революцию, войну, нищету, голод. Старую грушу, на которой висели, покачиваясь, окоченевшие трупы. Реку, красную от людской крови. Тяжелый, изнурительный деревенский труд. Нищенский, аскетичный быт. Раннее вдовство. И – никакой радости и баловства! Никакой женской радости – сюрпризов, подарков, цветов, шелковых платьев, изящных туфелек, хорошего белья. Пышных пирожных, шоколадных конфет – не на большой праздник, так, к чаю! Ни разу – ни одного раза в своей жизни! – она не была на курорте. А без радостей сердце черствеет. Так и жила с окаменевшим, застывшим от боли и тоски сердцем. Всю свою жизнь. Но – никому не завидовала, никому не сделала зла!

Суровая казачка, она научила меня ничего не бояться, ни перед чем не пасовать, рассчитывать на себя, трудиться. Но главное – верить в бога больше, чем даже в родителей.