На тропе Луны

Сначала Люське показалось, что внутри ее головы загорелся огонек, потом – что лампочку зажгли. Еще миг спустя кто-то вошел, поставил эту лампу на стол, открыл Люськины мысли и прочитал, как книгу – с крупными буквами и яркими картинками. Даже нет, не так – неведомый чтец прочел не просто мысли девочки, но всю ее – с мечтами о блестящей судьбе, обидами и надеждами…

А потом все закончилось – Люсия даже не уловила момент, когда книгу ее мыслей закрыли, выключили свет. Она снова стояла посреди гостиной-офиса временного дома Резановых, а ее бабушка Ангелия смотрела на свою внучку, как на таракана (даже на Резанова она смотрела с большей теплотой).

И еще она… Она отряхивала руки. Внутри Люськи что-то сжалось в болезненный комок."

"Заплакать… даже малейшего желания не возникло. Зато хватило ума смотреть в пол, чтобы бабка не прочитала злости в ее глазах.

Ангелия схватила ее за подбородок своими цепкими пальцами, нимало не заботясь о том, что ногти драли нежную кожу до крови, заставила девчонку поднять голову. Под глазами бабушки, оказывается, темнели круги.

– Как только я вошла, я очень удивилась, почему это ты, как птичка радостная, скачешь на четвертый день после смерти мамы-папы, – без всякого выражения, даже без вопросительной интонации произнесла Ангелия.

 – Я ведь еще помню, как оно, осиротеть-то. Неделями рыдаешь, себя не помня, всем богам обещаешь быть хорошей, только маму верните… А ты… Людмила Закараускайте, я больше не считаю тебя своей семьей. Ты мне отныне никто, живи, как знаешь.

И безвольно уронила руку. На секунду она показалась Люське совсем старенькой и даже сморщенной. Но секунда эта прошла, и Ангелия распрямила плечи.

Снова вернулся облик Снежной королевы.

– Ты слышал, Арнольд? – с горечью спросила она ученика. Тот, не оборачиваясь, поднял руку с вытянутым большим пальцем. А Ангелия продолжала: – Артурас, бедный мой сын, не смог распознать… А я-то, старая дура, все время их спрашивала, не происходит ли с девочкой чего-нибудь странного, хотя бы по мелочам. И верила на слово, двоим бездарям. Но ведь люди-то неглупые… были. Ладно, знаккера не распознали… Но как не догадались, что враг в семье растет?

– О чем ты, наставница? – Резанов развернулся от ноутбука.

 – Какой такой знаккер? Она четырехмерница от природы. Но ты же сама подчеркивала неустанно, что знаккерство – это немного иное…

Ангелия издала нервный смешок.

– Ты меня разочаровываешь неустанно, – ответила она. – Разные-то они разные, да только различие, как между курицей и птицей.

– Опять? Не воробьи, так куры?!

– Тьфу на тебя, бестолочь! – разозлилась бабка. – Курица – это всегда птица, но не всякая птица – курица. Четырехмерник почти всегда – знаккер. А знаккер – почти никогда четырехмерник.