Наследник жестокого бывшего

Черт его знает, зачем мне знать ее мнение, но по поджатым губам и осуждающим взглядам вижу, что она считает меня уродом.

Врач поднимает голову от документов и смотрит, слегка приподняв брови. Медсестра, сидящая справа от меня, тоже переводит на меня взгляд.

– С чего бы? – хмыкает она. – Вы вон доброе дело делаете, ребенку помогаете. Той крови, что вы сегодня сдадите, на трех таких хватит. Хоть, надеюсь, больше никаким детям переливание не понадобится.

– И все же осуждаете, – ухмыляюсь я.

– Послушайте, как вас там… Мне на самом деле плевать, что происходит, правда. У меня каждый день пачки пациентов и доноров крови проходят через эту лабораторию. Если я буду запоминать проблемы каждого, у меня на свои не останется времени. Так что… уж простите за прямоту… для меня вы такой же донор, как и какая-нибудь Глаша с рынка. Ваша кровь не краснее других. Разве только у вас группа редкая. Но у Глаши она тоже может оказаться такой.

Кивнув самой себе, врач снова погружается в журнал, а я, прикрыв глаза, откидываю голову на прохладную стену. Ну вот и правда, зачем я спросил? Разве мне когда-нибудь нужно чье-либо одобрение? Абсолютно нет. Но и не каждый день выясняется, что у меня, возможно, есть сын. Хоть я до сих пор в это слабо верю.

После сдачи крови поднимаюсь на второй этаж в кафетерий, куда меня отправила медсестра. Я никогда не лежал в таких больницах, и уж точно никогда не ел в этом общепите. Мог бы сейчас вызвать водителя и поехать в нормальный ресторан, но после завтрака я хочу еще пойти посмотреть на мальчишку.

Взяв оладьи с каким-то сомнительного вида вареньем, чай в чашке со сколотой ручкой и два вареных яйца, усаживаюсь у окна и приступаю к еде. Надо сказать, обычные вареные яйца еще никогда не казались мне настолько вкусными, как сейчас. Наверное, все дело в том, что я уже давно на ногах, и даже еще не выпил кофе. К тому же, из меня выкачали приличную дозу крови, и организм немного ослаб. Сейчас же, с каждым съеденным кусочком и каждым глотком дешевого чая из пакетика по организму разливается тепло.

Расправившись с едой, встаю, чтобы уйти, но торможу, когда меня окликает сотрудница столовки, дышащая так, словно могла бы озвучивать паровоз.

– Посуду отнесите, – противным голосом произносит она и смотрит на меня с презрением.

Охереть можно! Такого мерзкого отношения я не испытывал ни разу в жизни. Но отчего-то это не злит, а даже забавляет.

Кивнув, беру свой поднос и отношу туда, куда указует толстый, как сосиска, палец этой женщины. Ставлю на вырезанное в двери окошко и наконец покидаю этот холестериновый храм.

Иду, даже не задумываясь, куда, пока не обнаруживаю себя в детском отделении.

За то время, пока я сдавал кровь, больница немного ожила. Сейчас по коридору ходят сотрудники отделения, снуют несколько детей.