Изобличитель. Кровь, золото, собака

Может, это он так людишек испытывает… Там, кто знает, она свое и получит, а здесь, сами понимаете, не достать ее.

– Куда уж понятнее, – горько усмехнулся Ахиллес, вдруг почувствовав себя не молодым, а едва ли не ровесником Пожарова. – Улик – никаких. Да и найдись, опасаюсь… Мне тут сказали, что она у губернатора и прочей знати обедала не раз, что его сиятельство от нее в восхищении…

– Я вам и больше скажу, – ухмыльнулся Митрофан Лукич. – Если б там одно восхищение…

Он склонился к уху Ахиллеса и, немилосердно фальшивя (певческими талантами не обладал), пропел давний уже, но все еще популярный куплетец:

Его превосходительстволюбил домашних птици брал под покровительствохорошеньких девиц…– Вот даже как? – прищурился Ахиллес.

"

"– Да уж будьте уверены. – Митрофан Лукич понизил голос до шепота, хотя никто подслушать их не мог. – Годика два тянется. Его сиятельство – в расцвете лет, мужчина видный, и красоток вниманием не обходит, и они навстречу идут сплошь и рядом вовсе не в соображениях выгоды.

Кому надо, те знают, да язык будут держать за зубами – как-никак его сиятельство, господин губернатор, царь и бог. Точно известно, что вскорости новую звезду получит, Владимирскую на сей раз. Крепкая у него рука в Петербурге, ходят слухи, что переведут его в будущем году в другую губернию, не в пример поболее и позначительнее нашей… Фролушке, конечно, никто не говорил – зачем зря хорошего человека расстраивать? Маялся бы, он же ее, гадюку, по-настоящему любил…

Какое-то время они молчали.

Потом Ахиллес спросил – обращаясь не к соседу по лавочке, а скорее в никуда, в пространство:

– И что же теперь будет?

– А ничего не будет, – ответил Митрофан Лукич. – Одна буковка поменяется, и все. Было «Сабашников и Ко», станет «Сабашникова и Ко». Уж эта стерва, отдадим ей должное, дела вести сможет. Она и раньше не раз Фролушке дельные советы подавала. Да еще ежели толкового управляющего найдет. Слышал я, немец Шлиппе с Зеленовым поругался и уходить собрался. Вот помяните мое слово, приберет его к рукам Ульянка.

Немец толковый, не вороват, как то у немцев заведено… И пойдет все по-прежнему. Я вас распрекрасно понимаю, Ахиллий Петрович. Будь я в ваших годах, я б тоже гневом пылал, а то и, как знать, и попытался бы… прости, Господи, такие мысли, да ведь дружили мы с малолетства… Да теперь уж жизнь пообтесала. И вас она пообтешет, никуда не денетесь. Или сомневаетесь?

– Боюсь, что нет… – вздохнул Ахиллес. – Хороший жизненный урок.