Изобличитель. Кровь, золото, собака

Студент, крепко зажмурясь, все еще прижимал к груди дуло браунинга, прямо напротив сердца, его указательный палец, побелевший от усилия, давил на спусковой крючок – который, конечно же, ни на миллиметр не сдвинулся.

Без труда вырвав из руки Пети браунинг, Ахиллес опустил его себе в карман. Все обошлось, но он все же волновался по некоторым причинам и потому не удержался от едкого замечания:"

"– Студиозус… Естественник… Если уж собрались стреляться, нужно было предварительно узнать всё об оружии. Ведь никогда в руках не держали? Вы что, не могли в Волгу прыгнуть или там петельку на шею накинуть, яду раздобыть?

– Т-так быстрее, – пробормотал белый как полотно студент, постукивая зубами.

 – М-моментально…

– Логично… – покрутил головой Ахиллес.

Выражение лица студента описанию обычными человеческими словами не поддавалось: дергалось, гримасничало, глаза закатывались, зубы стучали. Лицо человека, знавшего, что через мгновение он умрет, и вдруг оставшегося в живых. Наверное, так выглядят те, кто при повешении срывается с виселицы.

Дело явно шло к истерическому припадку, не нужно быть врачом, чтобы это понять.

Ну что ж, имелось хорошее средство… Ахиллес, не церемонясь, залепил студенту две крепкие, оглушительные пощечины – с правой, с левой! Критически присмотрелся и вкатил еще одну с правой. Крепко ухватив за ворот мундира, поволок к столу, с силой опустил на стул (ветеран мебельной промышленности жалобно заскрипел и зашатался, но, вот чудо, не развалился). Налил до краев лафитник, пролив немного на скатерть, сунул Пете в руку и рявкнул:

– Залпом!

Дергаными движениями механической куклы Петя поднес лафитник ко рту и осушил до донышка.

Ахиллес сунул ему в зубы папиросу, поднес спичку. Петя машинально затянулся, вторую затяжку делал, уже держа папиросу рукой. Усевшись напротив, Ахиллес налил себе до половины, выпил, закурил и какое-то время сидел, внимательно разглядывая студента. Наконец сделал вывод, что вполне понятное шоковое состояние прошло, истерики ожидать явно не следует, Петя по-прежнему пребывает в серьезном расстройстве чувств, но уже вернулся в окружающую реальность. Вот и слезы уже больше не текут, и зубы не стучат, и рученьки не трясутся…

Выпустив дым, Ахиллес спокойно сказал:

– А вы, Петя, оказывается, большая свинья и большой эгоист.

Не знаю, что стряслось, охотно готов поверить, что у вас были крайне серьезные причины для такого поступка, но никуда не деться от того печального факта, что вы превеликая свинья и страшный эгоист…

– Почему? – прямо-таки пролепетал студент.

Ахиллес жестко усмехнулся:

– Потому что думали о себе и совершенно не думали обо мне.