Изобличитель. Кровь, золото, собака

 – А почему вы сами не поехали на похороны? Извините, если вопрос неделикатный… Но все же троюродная сестра – довольно близкая родня…

– Это имеет какое-то значение?

– Когда начинаешь расследование, никогда не знаешь, что именно может иметь значение, – сказал Ахиллес, в общем, чистую правду.

– Понятно… – Лесневский немного помолчал, склонив голову, потом решительно поднял на Ахиллеса глаза. – Признаться, мы с ней очень давно были в самых скверных отношениях. Это чисто семейное дело, вряд ли оно имеет значение…

– Да, разумеется, – сказал Ахиллес.

 – Я просто хотел узнать, отчего вы не были на похоронах, только и всего… Что было дальше? Вы поехали?

(Он и это знал от Ванды – что Лесневские-старшие туда ездили, но и здесь следовало соблюдать деликатность.)

– Поехали, – сказал Лесневский, и лицо у него словно бы застыло. – Я уже говорил, что несколько педантичен? Как и Казимир – пожалуй, это наша фамильная черта. Он никогда не приезжал ко мне в какой-то определенный день, разброс дат составлял два-три дня, но теперь его не было уже три месяца, и я немного забеспокоился.

Сам не знаю почему. Если бы он заболел, или, не дай Господь… Экономка мне обязательно написала бы, она особа прилежная и добросовестная. Управляющего у него нет… как, впрочем, и у меня. К чему? Переговоры с крестьянами об аренде несложные, мы и сами в состоянии их провести. А сера на моих землях… Видите ли, я как раз занимаюсь у Зеленова серой и всем сопутствующим, так что дело привычное. Так вот, писем от экономки не было, но меня все равно грызла какая-то смутная тревога…

(Ну, разумеется, он жив, подумал Ахиллес.

Ванда сказала, что куропаток отец и мать привезли с собой. Покойники на куропаток, как известно, не охотятся. Значит, он жив… и был достаточно здоров, чтобы сходить на привычные места пострелять куропаток.)

– И тревога, знаете ли, оправдалась, – продолжал Лесневский с напряженным лицом. – Я его в первый миг просто не узнал! Это был он и не он. Ничего от прежнего жовиального[81] толстячка: похудел невероятно, глаза ввалились, одежда висит как на пугале…

– Может быть, он болен? – предположил Ахиллес."

"– Я спросил то же самое, едва мы остались наедине.

Готов был чем-то срочно помочь. Эскулапы наши самбарские не на высоте, что уж там, но под боком Казань и Нижний… Да я не остановился бы перед тем, чтобы выписать какого-нибудь дельного профессора из столицы, это же мой любимый младший брат! Но он посмотрел на меня… – Лесневский явно подыскивал слова. – Какой-то странный у него был взгляд, то ли затравленный, то ли равнодушный до такой степени… до степени, когда человеку уже все равно на этом свете.