Изобличитель. Кровь, золото, собака

Разговор продолжался, в голосе пана Казимира звучала радость, странно перемешанная с болью, в голосе его невидимой собеседницы – забота и тоска.

Ахиллес не мог бы определить точно, сколько времени продолжалась эта беседа, но вряд ли долее двух-трех минут. Потом женщина еще более тоскливым голосом произнесла длинную фразу – и настала полная тишина. Снова послышалось далекое журавлиное курлыканье – и снова тишина.

Дульхатин произнес полным голосом:

– Дамы и господа, можете разомкнуть цепь, наша гостья нас покинула и более сегодня не вернется…

Он встал, прошел по комнате, щелкнул выключатель, и гостиную вновь залил электрический свет.

Дядя Казимир с нешуточным волнением на лице прямо-таки умоляюще воззвал:

– Сергей Викторович!

Разведя руками, Дульхатин сказал мягко:

– Я же столько раз вам объяснял, Казимир Янович… Это в арабских сказках колдун может в любой момент призвать джинна и удерживать его сколько душе угодно, – как обстоит и у европейских колдунов с подвластными им демонами. Здесь совершенно другие обычаи, я не имею ни малейшей власти над гостями и не могу их задержать ни на одну лишнюю секунду.

Они приходят, остаются и уходят, когда захотят и на сколько времени захотят… или на сколько им позволено. На той стороне есть некие силы, от которых зависит, позволить гостям прийти или нет и сколько времени им здесь пробыть. Очень надеюсь, в следующий раз ей будет позволено задержаться подольше… – и совершенно уже будничным голосом добавил: – Двенадцатый час ночи, дамы и господа. Не отправиться ли нам прозаически спать?"

"Все стали покидать гостиную, последним, потушив свет, вышел Дульхатин, и люди стали расходиться в разные стороны, направляясь в свои спальни.

Никто не обратил внимания, что Ахиллес с Вандой задержались в коридоре, освещенном тусклее, чем гостиная, где присели на мягкий диванчик в нише, оказавшись в полумраке.

– А ведь я так и не поняла, откуда исходят звуки, – с досадой сказала Ванда.

– Тонкий мир, что тут поделаешь, – усмехнулся Ахиллес.

– Он призывал…

– Это-то я понял, – сказал Ахиллес. – Хватило моего скуднейшего знания польского. Барбара Гембинская – это, конечно же, женское имя. И я понял, когда он сказал «Бася, кохана».

У нас в первой женской гимназии как раз училась Барбара – Конопницкая. Подруги ее звали Бася; и что означает «кохана»[92], я тоже знаю.

Ванда по-кошачьи прищурилась:

– Интересно бы знать, при каких обстоятельствах ты заучил слово «кохана»…

Ахиллес промолчал, с легкой ноткой сентиментальности вспомнив короткий флирт с Басей Конопницкой (оба тогда учились в шестом классе). Тогда-то он заучил и «кохана», и «поцалунек»[93], и «слична»[94] и несколько других слов той же, если можно так выразиться, тематики.