Изобличитель. Кровь, золото, собака

 – Так кто к тебе приходил?

– Красный Человечек, – сказала она, к радости Ахиллеса, тоже совершенно спокойно (ну, почти, тень пережитого страха еще оставалась в уголках глаз и губ). – Ты не представляешь, что я пережила. Не в испуге дело, я только сначала испугалась… Я подумала, что начинаю сходить с ума, вот что было страшно… Всегда Красный Человечек был один… то есть считалось, что он один, а ночью нагрянула целая орава…

– И что это за персонаж? – с любопытством спросил Ахиллес. – Я только про одного Красного Человечка читал – он появлялся в Лувре всякий раз, когда с очередным королем должно было случиться какое-то несчастье.

Говорили вроде бы, что он и после революции не оставил прежних привычек – и его видели незадолго до падения и казни Робеспьера. Но где Лувр, а где Самбарск… У тебя, наверное, какой-нибудь другой?

– Вот именно, – сказала Ванда, улыбаясь уже не так бледно, обычной своей улыбкой. – У меня в детстве была бонна[100] мадам Шарпантье, она, можно так сказать, его и породила…

– Француженки, конечно, женщины эксцентричные, – сказал Ахиллес, – но и для них производить на свет неких Красных Человечков, по-моему, чересчур.

Тут что-то иносказательное?

– Конечно, – сказала Ванда. – Она его придумала, точнее, не сама, но об этом чуть погодя… Что о ней сказать? Благодаря ей я французский освоила неплохо, так что в гимназии было очень легко. Но что до другого… Ленива она была настолько, что дала бы сто очков вперед любому русскому лентяю. Как в малороссийском анекдоте про самого большого лентяя. Знаешь такой?

– Нет, – сказал Ахиллес. – Расскажи.

Спешить было некуда – до завтрака еще много времени, и в деревню не обязательно спешить.

"

"– Мне рассказывал знакомый отца из Полтавской губернии… В старые времена один малороссийский гетман захотел узнать, кто у него самый ленивый лентяй. Застелили площадь соломой, положили на нее всех известных лентяев – и подожгли. Лень ленью, а жить-то хочется. Подберется огонь очередному лентяю под бочок, тот вскочит – и бежать сломя голову. И вот уже полыхает вся площадь. – Ванда сделала театральную паузу. – Остались только два лентяя, лежат себе упрямо, хотя огонь уже подступает. Один вопит: «Рятуйте, люди православные! Горю!» Второй толкает его под бочок и флегматично так просит: «Куме, а куме! Покричи и за мене.

Я вже ж тоже горю!»

Ахиллес поневоле рассмеялся.

– Вот примерно такой, как эти два лентяя, была мадам Шарпантье, – продолжала Ванда. – Мне тогда было лет шесть, и очень я любила ходить на чердак. Там у нас на стропилах голуби гнездились… они и сейчас гнездятся. Очень интересно было, они гугукают, меня не боятся, а потом птенцы появляются, кричат, летать учатся… Родители не беспокоились ничуть: ничего со мной там не могло случиться.