Изобличитель. Кровь, золото, собака

– Нельзя сказать, чтобы особенно выгодное. Я попросту попробую их спровоцировать, вспугнуть, ошеломить – вдруг да и выдадут себя как-то, чтобы я мог вцепиться в них всерьез. Но все равно, держись осторожнее.

Ах, как ему не хотелось брать туда Ванду! Ахиллес успокаивал себя тем, что аферисты, подобные этим, обычно оружия при себе не носят. Хотя, с другой стороны, кто-то же стрелял в него под Красавиным. Но что поделать, без переводчицы он был бессилен…

На этот раз, когда все собрались, «магистр» сам принялся тщательно задергивать портьеры, авторитетно объясняя:

– На этот раз, мне сообщили оттуда, мы будем иметь дело с явлением, а потому нужен совершеннейший мрак…

– Я ее увижу? – взволнованно воскликнул пан Казимир.

– Ничего нельзя предсказать заранее. Но некое явление будет… – Он присмотрелся к шторам, щелкнул выключателем, и в комнате воцарилась полная темнота. Тут же зажег свет. – Рассаживайтесь, дамы и господа, время близится…

Все занимали свои места гораздо быстрее, чем в прошлый раз. Расселись в том же порядке: с одной стороны от Ахиллеса устроился доктор Кравченко, с другой – Ванда.

– Надеюсь, цепь скреплена надежно? – послышался во мраке голос «магистра». – Умоляю вас: полное молчание и совершеннейшая неподвижность, чтобы не спугнуть гостью…

Он снова начал нараспев декламировать что-то на неизвестном языке. Потом замолчал. Вновь послышалось печальное журавлиное курлыканье, неизвестно откуда исходившее. (Почему все время эти журавли, промелькнуло в голове у Ахиллеса. Быть может, с журавлями связан какой-то важный эпизод из жизни Казимира и Барбары?)

Когда невидимые журавли замолчали, Дульхатин произнес еще несколько фраз на своей спиритической тарабарщине и вдруг воскликнул ликующе:

– Удалось! Нас ждет визит!

Ахиллес был удивлен не на шутку, как наверняка и остальные: меж сидевших бок о бок пана Казимира и медиума вдруг возник продолговатый слабо светящийся предмет, он увеличивался в размерах, приобретал четкие очертания, в конце концов уже можно было рассмотреть, что это человеческая рука – несомненно, женская, тонкая, изящная.

Слева от Ахиллеса с грохотом упало тяжелое кресло, послышался громкий стук подошв, и мгновение спустя вспыхнула люстра под потолком. На миг Ахиллес зажмурился, ослепленный, но тут же открыл глаза. Их резало от столь быстрого перехода от полной темноты к казавшемуся ослепительным электрическому свету, но он, смаргивая слезы, смотрел.