Изобличитель. Кровь, золото, собака

Мы вам еще в стеклянные банки фунтовые тушеной зайчатины закатали, помню, как вы ее любите. Ну, и еще там разное, в дороге аппетит прибавляется, по себе знаю…

– Благодарствую, Лукерья Филипповна, – сказал Ахиллес. – Век не забуду гостеприимства вашего.

– Вы только, Ахиллий Петрович, себя в дороге соблюдайте, – сказала она озабоченно. – А то Митроша на своем настоял-таки, шустовского туда натолкал, твердя, что без этого в пути невозможно.

– Никак не возможно, – убежденно сказал Митрофан Лукич. – Иначе, глядишь, и пароход не поплывет, и чугунка[136], чего доброго, лопнет… – Он глянул в сторону и словно бы легонько оторопел.

Проследив его взгляд, и Ахиллес оторопел, да почище.

К ним грациозной походкой шла Ванда в серой ротонде[137] с меховым воротником и отделкой и серой каракулевой шапочке на золотистых волосах, самую чуточку лихо сдвинутой набекрень, словно папаха ухаря-казака. И то, и другое удивительно подходило цветом к ее глазам. Матрос нес за ней небольшой черный чемодан.

– Вот так встреча, господа, – сказала она, безмятежно улыбаясь. – Вы тоже этим пароходом, выходит, Ахиллий Петрович? (Как будто сама не знала, вчера об этом поминалось.

Она держалась безукоризненно: очаровательное личико совершенно спокойное, глаза смотрят даже чуточку равнодушно, словно на одного из великого множества знакомых, которого нет повода выделять среди остальных.

– А вы, значит, тоже в Казань? – спросил Митрофан Лукич. – У вас же гимназические занятия, мадемуазель Ванда?

(По отчеству он ее не называл никогда, опасаясь исказить «Сигизмундовна» так, что окажется выставлен на посмешище.

"– Да вот, пришлось… – сказала Ванда непринужденнейше. – У одной моей одноклассницы, хорошей подруги, тетушка в Казани захворала. Опасного для жизни ничего нет, но у постели дежурить приходится постоянно. Вот и упросила меня. Директриса наша пошла навстречу, отпустила ради такого повода… – Повернулась к матросу: – Несите, пожалуйста, чемодан в седьмую каюту.

Легонько кивнула им и взошла на сходни вслед за матросом, не оборачиваясь. Митрофан Лукич, потеребив расчесанную бороду, вдруг сказал:

– Матушка, мы с Ахиллием Петровичем отойдем на минутку.

Отведя Ахиллеса в сторонку, он зашептал на ухо:

– Ну, коли так провожает – любит по-настоящему. И уж безусловно дождется…

– Полагаете, она…

– Экий вы тугодум, Ахиллий Петрович! А еще сыщик! Ну конечно же, исключительно ради вас плывет. Барышня, конечно, добрая и душевная, но за каким лешим ей посреди занятий плыть аж в Казань к наверняка незнакомой ей даме, которая к тому же хвора и не смертно? – Он ухмыльнулся.