Изобличитель. Кровь, золото, собака

 – На рассвете хозяин огорода объявился, начал ходить поблизости и бурчать про всяких, которые безобразят – да мы ему рот-то золотым червонцем запечатали, так что он нам сам еще надергал… Коньяку у нас тогда было много, а здесь и пить-то нечего, даже морковки не надо…

– У нас тоже всякое случается, – сказал Ахиллес. – Иные пьют и под собачий брех вдали, и под выглянувшую из-за облаков луну, да мало ли подо что…

Разделавшись со своей дозой в два глотка, они самым небрежным тоном говорили о всяких пустяках – отгоняя волнение. Сидеть молча было бы чересчур тягостно.

– А вот еще, мне туляки рассказывали, с тараканом пьют, – сообщил Митрофан Лукич.

 – Ловится, стало быть, таракан поздоровше, привязывают его ниткой за лапу, отпускают и стопку – хлоп! «За отъезд!» А потом таракана назад за ниточку притянут: «За приезд!»

– Ну, это и у нас в ходу, – усмехнулся Ахиллес. – Сам не участвовал, но наблюдал однажды…

– А вот еще рассказывали архангельские, что у них…

Он замолчал, и оба повернулись к забору. Точно так же, как совсем недавно, застучали колеса пролетки, послышалось громкое «Тпрру!» – и в калитку влетел Митька, отсюда видно, с лицом радостным и возбужденным.

Как давеча Артамошка, он чуть ли не бегом припустил во флигель. Чуть ли не закричал с порога:

– Ахиллес Петрович, дядюшка, я его берлогу нашел!

– Стоп! – сказал Ахиллес резким командным голосом. – Отставить! Сесть и успокоиться!

Он давно уже усвоил, еще со времен училища, что именно такой тон как нельзя лучше унимает излишнее возбуждение. Подействовало и теперь: Митька замолчал, послушно присел на старенький венский стул. Когда Ахиллес счел, что мальчишка успокоился в должной степени, сказал уже штатским голосом:

– Рассказывай, Митя.

Итак, пошел ты за ним…

– Не далеко и не близко, – сказал Митька. – Он, правда, оглянулся, один раз за всю дорогу, только я и не подумал стушеваться – как шел не торопясь, словно бездельем маюсь, так и шел. Потом он уже и не оглядывался. Шел недолго. Пришел на Пироговскую и вошел в подъезд доходного дома Кафтанова, с таким видом, словно бывал здесь не впервые – уверенно, не мешкая…

Ахиллес поднял ладонь:

– Минуту, Митя, – повернулся к Митрофану Лукичу. – Я в городе достаточно долго живу, чтобы знать: Пироговская так поименована отнюдь не в честь каких-то пирогов, а по имени великого нашего хирурга Пирогова.

Но не такой уж я старожил, чтобы знать, что собой представляет доходный дом Кафтанова. Не объясните ли?

– Доходные дома бывают разные, – сказал Митрофан Лукич. – Бывают приличные, а бывают и такие, что туда и городовые только гурьбою идут. Кафтановский – из приличных, для чистой публики… ну, не самой зажиточной, однако ж – чистой. Большинство квартир сдается надолго – людям главным образом семейным.