Изобличитель. Кровь, золото, собака

 – Я думаю, Всеволод Викентьевич, нет нужды напоминать, что все здесь прозвучавшее должно оставаться сугубо между нами…

– Будьте благонадежны-с! Не первый год взаимодействуя с конторою вашею… точнее, с полицией, успел сие уяснить. Нем, как могила.

Положительно, он меня принимает за переодетого жандарма, подумал Ахиллес. Черт, неужели в этой глуши не сыскалось нормального полицейского врача?

Повернулся к околоточному (как ему показалось, взиравшему на доктора с хорошо скрытой насмешкой):

– Теперь вы… Сидорчук… А по имени-отчеству?

Как-никак околоточный на время службы в полиции получал классный чин и приравнивался к армейскому прапорщику.

Не стоило ему тыкать и называть «братец», как обращался бы к своему солдату или городовому.

– Яков Степаныч, господин подпоручик.

А он не лишен некоторой гордости, подумал Ахиллес. Не «ваше благородие», а «господин подпоручик» – как и обратился бы к нему прапорщик армейский. Вряд ли старше Кашина, наград нет, но на погонах тоже унтер-офицерские лычки. И лицо смышленое. Как вышло, что мы не виделись раньше? Год здесь живу, но ни разу не видел, а ведь околоточный надзиратель в силу обязанностей по своему околотку колесит денно и нощно, ежедневно исполняя массу всевозможных дел.

– Вас, Яков Степанович, недавно сюда перевели?

– Угадали, господин подпоручик.

– Да просто подумал, что живу тут год с лишним, Кашина видел каждый день, а вас – ни разу… Яков Степанович, господин пристав со всеми тремя женщинами говорил?

– Конечно. И с Фомой-дворником тоже.

– А… покойный так и лежит?

– Так и лежит. Пока-то дроги из мертвецкой прикатят…

– Ну что же, – сказал Ахиллес. – В таком случае – пойдемте к покойному.

Митрофан Лукич прочно уселся в неподъемном кресле и решительно сказал:"

"– Я уж вас тут подожду. Надобности во мне никакой, а Фролушку я уж видел и во второй раз в этаком виде лицезреть не хочу. Тяжко…

– Подождите, господа, – сказал Ахиллес, которому пришла в голову неожиданная мысль. – Митрофан Лукич, Павел Силантьевич… Вы в последнее время не усматривали в покойном какой-нибудь неожиданной подавленности? Угнетенности? Или чего-то подобного?

– А ведь усматривал! – воскликнул Пожаров. – Последнюю неделю как в воду опущенный ходил.

Пробовал я расспросить, что к чему, только он отмахнулся, сказал: чудится тебе, Митроша, все. А как же чудится, когда я его сто лет знаю? Грызло его что-то, грызло…

Сидельников произнес почтительно, но твердо:

– Митрофан Лукич, уж простите великодушно… Я к вам отношусь с несказанным уважением, но не могу не отметить… Вы с Фролом Титычем имели все же общение редкое и большей частью случайное, а вот я три года, смело можно сказать, при нем находился неотлучно. От рассвета до заката, если можно так выразиться.