Не было бы счастья...

Мы поспешили с ней в малую гостиную, где все еще лежал на полу неизвестный мученик, прикрытый скатертью.

Я с большим трудом заставила себя притронуться к останкам. Все время казалось, что меня сейчас вывернет наизнанку. Глаша, заметив мое состояние, логично заметила:

― Что ж его бояться, он уже давно среди ангелов проживает. Живые людишки гораздо страшнее и противнее бывают.

Страдалец был не тяжел, но громоздок и неповоротлив. Он напоминал вяленую воблу исполинских размеров.

Сначала мы попытались запихнуть его обратно в шкаф. Но он почему-то отказывался проходить в дверцы тайника, цеплялся то головой, то плечами, то ступнями.

Помучившись немного, мы оставили труп в покое, и затолкали в шкаф треногу, фотоаппарат и прочие вещи художественного назначения. Глаша предложила снести тело в подвал по черной лестнице. Но только мы двинулись к двери, как в коридоре послышался голос Эммы Францевны.

― Ах! Отец Митрофаний, я всегда поражаюсь вашим энциклопедическим знаниям...

Мы с Глашей заметались по комнате, не выпуская мертвеца из рук. Домоправительница держала его за плечи, а я ― за ноги.

― Сюда, в будуар... ― толкнула она дверку, замаскированную под простенок.

Мы очутились в комнате с трельяжем, козетками, ширмами и чем-то еще, что я не успела разглядеть, так как мы пролетели через нее галопом и вбежали в спальню, главным предметом мебели в которой была, конечно же, широкая резная кровать. Мы затолкали свою ношу под нее и аккуратно расправили подзор.

Не знаю, как Глаша, но я ощущала себя прескверно: руки и ноги дрожали в непонятном ознобе, а по спине стекали ручейки пота.

Домоправительница не дала мне передохнуть, а вытолкала через дверь в коридор.

― Ступайте, Лизавета Петровна, в малую гостиную, они там.

Действительно, вся компания столпилась вокруг граммофона. Отец Митрофаний прилаживался поудобнее подхватить громоздкий аппарат. Эмма Францевна вызвалась помочь поднести трубу.

Мы с Ариадной остались в комнате одни. Стояли рядышком у окна, наблюдая, как святой отец и хозяйка дома размещают в бричке багаж и прощаются.

― И зачем он пошел в священники? Не понимаю... ― задумчиво проговорила Ариадна. ― Наверняка, один из его прадедушек был флибустьером. С его темпераментом надо заниматься чем-нибудь другим. Мне так нравится выводить его из себя...

Тут она неожиданно повернулась ко мне:

― Кто тебя оперировал, Лиза?

― Профессор Соколов, ― ляпнула я.

― Стоило ли лететь в Америку, чтобы оперироваться у отечественного хирурга?

― Его фамилия пишется через два «Ф», ― нашлась я.

― Лиза, ты почему вернулась? ― повергла меня Ариадна в панику.

От растерянности я сказала первое, что пришло в голову:

― Долг.

Она удивленно подняла на меня брови.