Не отпущу, моя девочка

Мирон — молодец, хотя разве мой сын может быть для меня каким-то другим?!

Музыкалка, в которую его все детство таскала Майя, как только выяснилось, что у него идеальный слух, пошла на пользу. А началось все это два года назад. Мир с друзьями выложили пару своих песен в интернет, и понеслось — стадионы, фанатки, популярность, и вишенка на торте — безответственность.

Ему девятнадцать, а его вовсю закрутила самая настоящая взрослая жизнь с контрактами, перелетами, гастролями и вполне себе приличными бабками.

К счастью, звездная болезнь нас пока не зацепила.

— Ты охренел? — отвешиваю подзатыльник сразу, как только этот гаденыш садится в тачку.

Выглядит паршиво. Воняет. Куртка разорвана. Под глазом вот-вот проявится синяк.

В отделение за ним я не ходил. Мог бы вообще сюда не приезжать, но очень хотелось посмотреть ему в глаза сразу, пока он не придумал для себя тысячу оправданий.

— Э, больно, вообще-то! — фырчит, приподнимая воротник кожаной куртки.

— Какого хрена, Мирон, мне звонят в пять утра и сообщают, что ты в обезьяннике?

— Так вышло, — жмет плечами и зевает в кулак.

В этот момент вспоминаю себя в его возрасте и сочувствую своему отцу. Хочется почему-то встать в позу и сказать, что у меня были причины злиться на родителей, потому что им всегда было некогда. Меня и брата для них могло не существовать месяцами.

У Мирона внимания всегда было в достатке, и не только внимания, его сгубила излишняя залюбленность, и поэтому иногда он не видит берегов. Извиняется потом. Сам. Всегда. Но в моменте, конечно, накуролесить может знатно.

— Я, кстати, съезжаю. Окончательно.

— В свой блядушник? — спрашиваю, касаясь ладонью кресла водителя, и тот заводит машину.

— Ой, не начинай. Кстати, освободи следующие выходные. Будешь мне нужен.

Вопросительно приподнимаю бровь, и сын продолжает:

— Нас номинировали. Зовут на телик. Может, заберем какую-нибудь тарелку, так что вам с мамой тоже желательно там быть. Машку только бабушке отдайте, — ухмыляется.

— Сам ей это скажешь. Если останешься после этого жив, отвезем, — улыбаюсь.

Мир смеется, а потом задумчиво кивает.

— Прости, пап. Реально случайно вышло. Мы отыграли в клубе, забурились в бар. Пока на улице курили, к Лехиной Юльке какие-то обрыганы приставать начали. Драка. Менты. Обезьянник, — разводит руками.

— Понятно. Вам с таким раскладом дома надо сидеть.

— Мы два месяца в туре были, — бесится, потому что я его сейчас якобы не понимаю. — Вчера поставили точку. Имеем право отдохнуть! — складывает руки на груди и отворачивается.

— Не дуйся. А пацаны твои где? Мне сказали, в каталажку тебя одного засунули.

Мирон ухмыляется. Поворачивает голову, смотрит мне в глаза.

— Ну ты же меня вытащил, — смотрит на часы, — через шесть часов.