Не промахнись, снайпер!

Капитан Морозов встретил меня далеко не так приветливо и сразу накинулся с вопросами:

— Почему не стрелял? Целый день на нейтралке отлеживался.

— Потому что оглядеться сначала надо.

— Долго ты оглядывался. Труса праздновал? Мне такие не нужны.

Я с удивлением смотрел на капитана. Он что, не представляет работу снайперов? Надо быть дураком, чтобы выползти на нейтральную полосу и сразу начать пальбу. Да еще из обычной винтовки, без оптического прицела.

— Вижу, снайперы вам не нужны. Отправляйте меня в роту, тем более снайперской винтовки все равно нет.

— Мне лучше знать, куда тебя отправлять. Ну и что ты там высмотрел?

Я попросил листок бумаги и нарисовал карандашом линию немецкой обороны на участке длиной с километр. Нанес огневые точки, позицию боевого охранения, два замеченных мною противотанковых орудия. Морозов развернул карту, сверился со своими данными и сказал, что ничего нового не услышал. Меня снова начало трясти от холода. Морозов, заметив мое состояние, сказал, что могу быть свободен. Я вспомнил про найденные документы и протянул их капитану. Тот не спеша рассмотрел:

— Ну вот, хоть какая-то польза.

На парня из шестой роты похоронку пошлем, а фриц из той же дивизии, что и раньше стояла. Выходит, что новых частей нет, так?

— Вам виднее. Я не разведчик.

— Движение какое-нибудь заметно?

— Как обычно.

— Значит, не суетятся фрицы?

— Они вообще редко суетятся.

— Умный, — буркнул капитан. — Завтра опять будешь наблюдать?

Я хотел ответить, что после четырнадцати часов, проведенных на нейтралке, завтра полагается отдых. Но, видя, как раздражен Морозов, медленно и раздельно произнес:

— Завтра буду стрелять.

А сейчас пойду сушить обувь и одежду.

— Только не надо на жалость давить. У меня люди из окопов сутками не вылезают. Иди, сушись. Кашлять начнешь, не дай бог.

Землянка, где мы обосновались с Саней Вагановым, считалась вроде ничейной. Раньше здесь располагались артиллеристы, сейчас, кроме нас, ночевали трое-четверо ездовых и два посыльных. Ездовые, мужики в возрасте, варили на печке пшенную кашу. Саня Ваганов, оказавшийся расторопным парнем, дал мне старую гимнастерку и пару заношенного, но чистого белья.

Обед-ужин состоял из жидкой похлебки, правда, горячей и ломтя хлеба. Ездовые поделились с нами кашей, остро пахнущей бараньим жиром. Проголодавшись за день, с удовольствием поел, забрался на земляную лежанку, присыпанную соломой, и закурил самокрутку. От нескольких затяжек опьянел, жизнь уже не казалась такой противной. Саня настаивал, чтобы завтра я обязательно взял его с собой.

— Чего опять без дела целый день слоняться буду?"

"Было жаль парня. Завтра придется вести огонь, укрытия слабоваты.