Не та девушка

Если узнает о визите Хродгейра в спальню, отрубит ему руку, безо всяких разбирательств.

Так он уже поступил однажды тем летом, что женился на маме. За украденную курицу наказал одного деревенского, и заставил всех домашних при этом присутствовать.

После расправы над вором я жила несколько недель, как в затянувшемся кошмаре. Уснуть по-настоящему не получалось. Пострадавший парень приходил ко мне во сне, жалобно тряс кровоточащей культей и стонал: «Разве оно по справедливости? Разве можно так с живыми людьми? Я ж не для себя крал, а для сестренки хворой…»

Тогда-то я и решила для себя: уж лучше пусть пострадаю я, защищая других, чем еще раз позволю другому пострадать невинно.

Болезненные воспоминания обрушиваются на меня, высасывая остатки энергии, и я окончательно теряюсь в настоящем.

Как же мне поступить?

Промолчать?

Глава 14

— Что ты здесь делаешь? — за моей спиной раздается недовольный окрик отчима. — Кто позволил тебе войти?

Ледяной тон острыми лезвиями кромсает натянутые нервы. Едва сдерживаю себя, чтобы не пуститься в бегство. Убежать сейчас из комнаты — это путь в никуда.

Оттягивать неизбежный разговор, подкармливая свои страхи, больше нельзя. Нужно как можно больше выяснить про маму.

— Я пришла маму проведать, — бормочу растерянно. Снова осматриваю ее бледное лицо, пытаюсь определить, что с ней происходит.

Не такой я оставила ее почти год назад. Тогда в ней энергия била ключом, а харизма — водопадом! Сейчас же при виде маленькой, неподвижной фигурки сердце обливается кровью.

— Что с ней? Что говорит врач?

Вместо ответа отчим закрывает за собой дверь, повернувшись к замку всем корпусом. Что его руки вытворяют с замком мне не видно. И от этого становится по-настоящему страшно.

А что, если он комнату запер на ключ? Вдруг решил меня унизить по полной программе? Как тогда я выйду, если станет невмоготу слушать его оскорбления?

Со второго этажа, как Хродгейр, я точно не спрыгну. Ведь мои кости не из оркской стали сделаны, чтобы с такой высоты бросаться вниз.

Пока я рассматриваю маму и безуспешно пытаюсь справиться с накатившей паникой, отчим подходит поближе и усаживается на край кровати в полуметре от меня. Заботливо поправляет на ногах больной шелковое одеяло и вдруг щерит зубы в понимающей улыбке:

— Вижу, ты переживаешь за Альвиру. Ей бы это польстило, будь она в сознании. Преданная дочь дороже золота. Твою преданность высоко оценил бы любой. Да, да, абсолютно любой!

Его тон необычайно спокоен, почти мягок, но от приторно сладких слов по коже словно расползаются пауки на цепких, бархатных лапках. Обманчивая мягкость пугает меня больше, чем дикие приступы злости.

Я киваю и осторожно отодвигаюсь подальше.