Нелюбимая

Но время неизбежно шло вперед и перед этим древним, нерушимым законом, увы, человек бессилен.

Когда все разъехались и дверь за гостями только-только закрылась, на меня тут же обрушилась звенящая тишина, а вслед за ней загромыхали и мрачные мысли. Они были неопределёнными и чем-то напоминали дымку, вроде бы и есть, а ухватиться нельзя. Нет. Это не мысли. Кажется, подобное принято называть предчувствием.

— Не грусти, — вдруг тихо проговорил Герман и погладил меня по волосам. — Как-нибудь снова все вместе соберемся, а твои родители могут к тебе приезжать, когда угодно, ровно, как и Алина с Гришей. Надеюсь у них всё наладится, и мы уже вместе поедем отдыхать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Дело даже не в этом, — я вернулась в гостиную и села на диван.

— А в чем же? — Герман садиться не спешил. Стоял надо мной, смотрел так внимательно, спрятав руки в карманах домашних штанов. Красивый.

Всякий раз, когда я смотрела на своего мужа, то ловила себя на мысли, что он красивый. Сразу так стыдно становилось, будто я о чем-то неприличном думала, даже щеки краснели. Не понимаю, как так получалось, но Германа я временами, словно открывала для себя с новой стороны. Вот вроде бы он ничего такого особенного в данную минуту не делает, а у меня дух захватывает да так, что сердце потом еще долго угомониться не может. Всё барабанит и барабанит, будто с ума сошло. Кажется, я влюбилась, полюбила по-настоящему. Иначе объяснить такое поведение я не могла.

— Всё было замечательно, — медленно произношу, будто заново учусь говорить и отвожу взгляд от Германа к мирно горящему камину. — Только вот с родителями… Не знаю, как это объяснить. Как чужие стали.

— Солнце, — нежно проговорил Герман и присев рядом, уложил к себе на колени мои ноги. — Не расстраивайся. Они тебя всё так же любят.

Любят… Знал бы Герман, что мне мама говорил насчет нашего брака и моей игры в счастливую жену. Не уверена, что после этого муж продолжил убеждать меня в любви собственных родителей.

— Ты сам всё прекрасно видел. За последние три дня они тебе больше слов сказали, чем мне. С папой я вообще почти не разговаривала. А мама…

— Думаю, они просто переживают и боятся, что брошенная мной с горяча фраза, всё же осуществится. Но я не собираюсь отнимать у тебя ребенка. Мы всё уже давно разрешили и отцу я твоему об этом сказал. Но он и мать твоя будто не верят.

— Знаешь, впервые рядом с собственными родителями, я почувствовала себя чужой и одинокой.

— Не говори так, — Герман придвинулся ближе. — Просто они такие люди, устроили ребенка и не спешат о чем-либо заботиться.