Нелюбимая

Я чувствовала то, как она шевелится, это уже случалось не в первый раз, но ощущения всё равно непередаваемые. В общем чувство несправедливости и возмущения раскрывалось во всех возможных плоскостях, только вот Герману до этого не было никакого дела."

"— Как себя чувствуешь? — уже под конец завтрака и, как бы между прочим, спросил меня Зацепин, продолжая ковыряться в своем планшете.

— Прекрасно, — яд в моем голосе бил через край. Меня в последнее время и так швыряло от желания разреветься как маленькой девочке до жгучей жажды что-нибудь разбить или съязвить.

— Хорошо, — Герман допил свой кофе и продолжил что-то увлеченно читать, явно показывая всем своим видом, что на этой «весёлой» ноте наш «содержательный» разговор окончен.

— Мы так и будем молчать и спать по разным комнатам? — не выдержала я.

— А тебя что-то не устраивает? — Герман даже взгляд не поднял на меня.

— Тебя же видимо всё вполне устраивает.

— Почему нет? Вроде бы не жалуюсь.

— Издеваешься, да?

— Арина, давай обойдемся без лишних нервов. Не думаю, что стресс будет для тебя полезен. Я своей вины не вижу и не чувствую, ты считаешь иначе, пусть каждый останется при своем мнении, — Герман говорил так спокойно, что создавалось ложное впечатление, будто ему всё равно.

— Ты невыносимый человек, Зацепин. Вот честное слово. Скажи, ты с детства страдал замашками деспота?

— Ну главное, что Ломов твой белый и пушистый, — недовольно проворчал Герман.

Я хотела что-то еще ответить, что-то колкое, но меня прервал звонок в дверь. Горничная пошла открывать и через пару минут вошла в столовую с пышным букетом белых роз.

— Это вам, — горничная вручила мне цветы и записку.

Я подумала, что вероятно, это Герман заказал такую красоту для меня. Но нет. Он резко вскочил со своего места, вырвал у меня из руки записку и прочел.

— Прекрасно, — Зацепин сжал несчастный клочок разноцветного картона в кулаке. — Знаешь, Арин, у тебя удивительная способность правдоподобно строить из себя невинную овечку, — он швырнул записку на пол и быстро ушел прочь.

— Давайте я подержу, — вежливо предложила горничная, подняв мусор с пола.

— Покажи, — я указала взглядом на скомканное послание и отдала цветы.

В записки было написано всего лишь несколько слов: «С любовью, твой Саша». Какого черта?!

Вдруг пробрал нервный смех и теперь уже я сжала в руке этот на редкость омерзительный клочок картона. С любовью?! Ломов видимо окончательно сошёл с ума! Что это за тенденция такая, напоминать о себе наплывами? Я думала, что мы уже всё окончательно решили. На что Саша надеялся, направив прямиком в дом эту бомбу замедленного действия с шипами и бархатными лепестками? Чутье подсказывало, что здесь что-то не в порядке. Неспроста Саша вдруг воспылал ко мне одержимой любовью.