Незнакомец

Не нечаянно, нет. Он был зол, потому что не мог найти в доме денег, чтобы купить водки, и заподозрил меня в том, что я прибрал себе семейную кассу. А семейная касса представляла собой пустую стеклянную банку из-под соленых огурцов, в которой иногда лежало немного денег — социальная помощь, которую не пропили сразу. Эта банка стояла на самом верху, на полке, до которой я вообще не мог добраться, даже если б встал на нашу лестницу, пригодную только для свалки. Но это моего отца не интересовало. Он схватил меня, положил мою левую руку на спинку стула и сломал мне кость. Просто так, словно ломал спичку.

Он считал, что этот урок не позволит мне больше брать деньги, которые мне не принадлежат.

Мариус сделал паузу. Он говорил очень спокойно и почти не шевелился.

Инга сглотнула. Ощущение у нее во рту было такое, словно он был наполнен стекловатой.

— Боже мой… — тихо произнесла она.

— Да, так оно и было, — сказал ее муж, после чего встал и снова сделал несколько шагов туда и обратно. Затем остановился прямо перед Ингой. — А теперь ты наверняка думаешь: как это ужасно! Как асоциально! Насколько же Мариус должен ненавидеть своих родителей!

Женщина услышала опасные нотки в его голосе и осторожно отреагировала:

— Я думаю, что они, несмотря ни на что, твои родители.

Мариус кивнул.

— Вот именно. Совершенно точно. Но, знаешь, они могли быть и совсем другими. Они были абсолютно солидарны со мной. Однажды другие мальчишки отняли у меня мяч. Мне тогда было пять лет, и я пришел заплаканный домой. Мой отец лежал в кровати со страшными головными болями, но когда я рассказал ему всю историю, он встал, оделся, пошел со мной к родителям всех этих мальчишек и устроил настоящий театр.

А когда мы нашли того мальчишку, у которого был мой мяч, ему пришлось вернуть мне его. Мы вместе отправились домой, мой отец и я, и у меня был мяч в руках, и я думал, что лопну от гордости. И решил, что со мной, собственно, ничего и не может случиться, потому что мой отец меня защитит. Это было такое приятное чувство!

Мариус улыбнулся и снова сел. Инга, затаившая дыхание, беззвучно выдохнула.

— Это было по-настоящему приятное чувство, — повторил он и снова улыбнулся. — И такие приятные чувства бывали часто. И неприятные — тоже часто. Самое ужасное заключалось в том, что ничего нельзя было предугадать.

Все оказалось пущено на самотек. Но в центре этого самотека, среди этих приятных и неприятных чувств, я имел свое место. И это место было мне знакомо. Оно принадлежало мне. Я был частью семьи, был между этими двумя чокнутыми алкоголиками. Иногда я чувствовал себя ответственным за них. Иногда испытывал страх перед ними. Иногда любил их. — Он посмотрел на Ингу. — Ты можешь себе это представить?

— Да, — кивнула та. — Да, я думаю, что могу себе это представить.